Дарвинизм в современном мире

Ю. С. Вяткин, В. Б. Журавлев, В. Д. Киселев

Эволюционная теория Дарвина и современность

Пособие освещает основные проблемы современного эволюционного учения, касающиеся истории развития эволюционных идей в философии и биологии, выделения факторов эволюции, формирования концепции вида и процесса видообразования, соотношения микро- и макроэволюции, направленности эволюционного процесса. Предназначено для студентов естественных и гуманитарных специальностей университетов.


Механизация разлива цветных металлов на Сузунском заводе
Нажмите на картинку для большего эффекта

Предисловие

Ч. Дарвин почти полтора столетия назад предложил истолкование, скажем так, элементарного шага (привязанного к смене поколений) протекания эволюции. Это послужило мощным толчком к созданию эволюционной биологии. В последарвиновской биологии начало пробивать себе дорогу истолкование эволюции не только и не столько в категориях систематики, сколько в терминах концепции структурных уровней организации Жизни. Этот переход на "новые рельсы" сегодня еще далек от своего завершения, однако, указанная тенденция, на наш взгляд, прорисовалась достаточно явственно. В результате постепенно эволюирует и смысловое содержание ключевых понятий Дарвина. Анализу этой "эволюции" и посвящена данная работа.

Человек - существо прагматичное, хотя, разумеется, начисто и не лишен чистой любознательности. В конечном итоге нас волнует наша собственная судьба, наши собственные нужды. Во времена К. Линнея еще можно было обольщаться сознанием того, что именно мы имеем честь венчать "лестницу существ". Во времена Дарвина еще можно было довольствоваться знанием того, откуда мы. Дарвину удалось убедить нас, что мы - завершающее звено эволюции. Однако ему, пожалуй, не удалось дать обстоятельный ответ на вопросы: каким образом и в силу чего лестница существ в ходе эволюции прирастала в основном "сверху"? каким образом и в силу чего эволюционный процесс с момента увенчания лестницы существ видом homo sapiens "перерос" (трансформировался) в качественно иную стадию - в процесс творения истории? В осуществлении последнего мы настолько "преуспели", что сегодня нас все в большей мере начинает волновать проблема управления эволюцией (Н. В. Тимофеев - Ресовский и др.). (Волновать, разумеется, отнюдь не только в том ограниченном объеме, в котором она решалась прежде. Практическое решение этой проблемы, люди, не отдавая себе отчета в этом, начали в незапамятные времена, занявшись одомашниванием, а затем и селекцией растений и животных). Сегодня мы начинаем заботиться о судьбе "братьев наших меньших", скорее, потому, что мы, наконец-то, осознали свою зависимость от них, а в этом плане озаботились и своим собственным будущим. Другими словами, озаботились решением так называемых экологических (если же "зреть в корень", то - социально-исторических!) проблем. Управление эволюцией, как минимум, предполагает довольно обстоятельное знание "механики" протекания эволюции. Это, да и многое другое, понуждает хотя бы к более обстоятельному анализу исходных понятий дарвиновской концепции эволюции.

Первая статья посвящена анализу понятия "изменчивость" (variation, вариативность) в связи с рассмотрением эволюции биосферы как системы (автор Журавлев В.Б., д.б.н., доцент кафедры зоологии АлтГУ ). Вторая - анализу понятий "естественный отбор" и "борьба за существование" (автор Вяткин Ю.С., к.ф.н., доцент кафедры философии АГТУ). Третья (соавторы Вяткин Ю.С., Журавлев В.Б., Киселев В.Д., д.м.н., зав каф. физиологии АлтГУ) - анализу понятий "наследственность" (в более широком смысле, включающем в себя моменты преемственности и накопления) и "эволюционный прогресс" (в связи с успехами генетики поведения или психогенетики, а также этологии и зоопсихологии в исследовании поведения особей, популяций и более крупных структурных образований Жизни). В данной публикации, как видим, подвергнуты анализу ключевые понятия дарвиновской концепции в их классическом выражении и применительно, скажем так, к "серединке" эволюционного процесса (к геологическим эпохам, уже далеко отстоящим от этапа возникновения Жизни, но еще и не приблизившимся к этапу перерастания эволюции в собственно исторический процесс). Очевидно, что при анализе указанных этапов дарвиновские понятия превращаются, как минимум, в метафоры, т.е требуется наполнение их иным смыслом, а еще точнее - трансформацией их в иные категории, принятые в иных, специально для созданных осмысления именно этих этапов разделов знания. Авторы не претендуют на полноту раскрытия поставленных проблем и с благодарностью примут замечания и пожелания.

О развитии представлений на природу изменчивости в последарвиновский период

"Если бы возможно было доказать, что существует сложный орган, который не мог бы образоваться путем многочисленных последовательных изменений, слабых изменений, моя теория окончательно рушилась бы. Но я не могу отыскать такого случая".
Ч. Дарвин. Происхождение видов М., Л.: 1935. С. 277.
"Некоторые мутации способны так изменить онтогенез, что: из яйца рептилии вылетит первая птица".
Л.И.Корочкин., А.Б.Ивановский. Скачки в эволюции // Химия и жизнь. 1982. N 10. С.45.

Эволюционная теория Дарвина и современность

1. Предыстория идеи эволюции органического мира

Идея об изменяемости органического мира - идея эволюции - стара, как мир. Эта идея прослеживается во взглядах древних философов Индии, Китая, Египта, Греции.

Наблюдаемая в природе иерархия живых форм приводила к идее "лестницы существ" (Аристотель, Лейбниц, Боннэ) и в дальнейшем позволила усмотреть явление эволюции (Бюффон, Ламарк, Сент-Илер). Эти ранние эволюционисты вынуждены были только постулировать необходимость изменения органических форм, прямых доказательств в природе эволюции еще не было. Все попытки объяснения причин эволюции до появления теории Ч.Дарвина были натурфилософскими. Ни Ламарк, ни Сент-Илер не смогли вырваться из телеологических подходов к решению проблемы развития жизни. Ламарк был первым естествоиспытателем, создавшим целостную концепцию эволюции, содержавших описание как предпосылок (изменчивость и наследственность), так и причин эволюции (внутренний закон прогресса и изначальная целесообразность при реагировании на изменение внешних условий). Эти положения, основанные на убеждении и невероятной пластичности живых форм и допускающие в качестве движущей силы эволюции некую нематериальную субстанцию, оставались типичными натурфилософскими рассуждениями и не могли предвосхитить вскрытие фундаментального естественнонаучного принципа отбора в природе.

Но попутно с такими натурфилософскими высказываниями и суждениями общих эволюционных идей продолжалось интенсивное собирание фактов и детального изучения органического мира. Была построена система животных и растений, накопились факты о внутривидовой изменчивости организмов. В XIX веке стали появляться обобщения биогеографического характера (Гумбольдт, Уоллес, Семенов-Тян-Шанский), возникла и стала развиваться эмбриология (Вольф, Бэр), в биологии интенсивно развивается палеонтологический метод исследования (Кювье и его школа). К середине XIX века накопился огромный материал, требовавший обобщения с единой эволюционной точки зрения.

2. Идея эволюции как изменения признаков

Исторической заслугой Ч.Дарвина является вовсе не доказательство происхождения человека от обезьяноподобных предков (как утверждают некоторые современные средства информации), а создание первой естественнонаучной теории эволюции, которая на основе фактического материала удовлетворительно объясняла механизм эволюционных изменений и была подвержена экспериментальной проверке. Ядром теории естественного отбора Ч.Дарвина является доказательство (а не постулирование, как у Ламарка) наследственной неоднородности (изменчивости, вариативности) особей любого вида, каждая из которых производит избыточную численность потомства, чем может выжить и приступить к размножению.

Однако ни Ламарк, ни Дарвин не использовали термин "эволюция" в том смысле, в каком он употребляется в настоящее время. То, что в настоящее время называют эволюцией, Дарвин называл "descent with modification" или в дословном переводе " видоизменение потомства". Иногда, чтобы подчеркнуть приоритет Дарвина в изучении эволюционного процесса, проводятся попытки модифицировать данное определение: "эволюция - это преобразование формы и образа жизни организмов, в результате чего потомки приобретают черты, отличающие их от предков" (Ригэр, Михаэлис, 1967). При этом, однако, в наши дни, как правило, выделяют и особо подчеркивают генетический аспект изменений.

Вместе с тем, поныне существующие представления об эволюции сложились тогда, когда о генах ничего известно не было. Идея эволюции родилась и развивалась в силу необходимости объяснить наблюдаемое разнообразие живых организмов, и эволюция понималась как изменения признаков, прежде всего морфологических, в чреде поколений. Не случайно Дарвину основная задача виделась в том, чтобы понять, как происходят виды, т.е. группы организмов, различных по строению и образу жизни. С возникновением генетики появилась возможность глубже вникнуть в суть изменений признаков, связать генетические изменения с наблюдаемым разнообразием живых организмов в пространстве и времени, но исследования разнообразия признаков фенотипов не утратили смысла и значения в популяционной морфологии. Изучение разнообразия морфологических и других признаков фенотипов было и остается одной из главных задач эволюционной биологии, и решение этой задачи составляет необходимое условие дальнейшего проникновения в суть эволюционного процесса, вскрытия его механизма. "Решение" следует понимать не как окончательный результат, но как процесс познания положения дел в природе.

Основное понятие, используемое в изучении фенотипов - "признак", и как следовало ожидать, в вопросе о том, что называть признаком, нет единства мнений. Вопрос этот ставился и рассматривался почти исключительно в связи с задачами таксономии, и поэтому термины "признак" и "таксономический признак" употреблялись как синонимы. По определению Э.Майра (1956), "признак - это особенность члена данной популяции или таксона, по которому он отличается или может отличаться от члена другой популяции или таксона" (с.424). Это определение оспаривается некоторыми авторами на том основании, что " если термин признак ограничен различиями между таксонами, то сами таксоны нельзя выделить, не выявив предварительно признаки" (Sokal, Sneath, 1963, с.61). Ответ Э.Майра (1974) на эту критику был не менее категоричным: "определив признак как черту, варьирующую от организма к организму, авторы подменяют понятие признак категорией состояние признака (character states)" (с.144). Иначе говоря, по Сокалу и Сниту "цвет глаз" - признак, а "глаза красные" или "глаза белые" - это оценки состояния данного признака. Майр же настаивает, что именно "красные глаза" - это то, что традиционно называют таксономическим признаком. На наш взгляд спор больше идет о терминах как таковых, чем об их сути. Важнее то, что если признак - характеристика, варьирующая от организма к организму или от группы к группе, то одна и та же характеристика может в одном случае быть, а в другом не быть признаком. Например, число камер сердца нельзя считать признаком млекопитающего (особи), пока оно сравнивается с другими млекопитающими, но это - признак, если млекопитающее сравнивается с рептилиями или рыбами. Другая важная особенность признака - изменчивость (варьирование) в широких или узких пределах.

3. Понятие изменчивости

Переходя к проблеме определения понятия "изменчивость" важно подчеркнуть, что, на наш взгляд, большинство несовпадающих и даже взаимоисключающих подходов в трактовке механизмов эволюционных изменений у разных авторов, помимо субъективных причин, определяется многообразием вариантов смыслового содержания терминов при переводе трудов по эволюции с одного иностранного языка на другой ("семантический полиморфизм"). Знаменитую английскую пословицу "The spirit is solid but the flesh is weak" можно переводить дословно "водка крепкая, но мясо размокло", а можно литературно - "тело немощно, но дух бодр". Согласитесь, разница существенная. Английское слово "selection" можно перевести как "отбор". Но можно как - "выбор", "подбор", "набор", "выборка". Кстати, первые переводы "Происхождения видов" Ч.Дарвина на русский язык трактовали термин "Natural Selection" не как "естественный отбор", а как "естественный подбор" или "осознанный выбор" (неважно кем он ведется Человеком или Природой). Недаром русский энтомолог А.Любищев ехидно отмечал, что для господ дарвинистов естественный подбор исполняет роль всемогущего господа Бога.

В первой главе "Происхождения видов", посвященному анализу изменчивости пород животных и сортов культурных растений, Ч.Дарвин для характеристики этого многогранного явления использовал термины Variation, Variability, Variety, Modification. Если бы труд Дарвина был переведен только в наши дни, наверняка им дали бы определения "вариации, вариабельность, вариативность, модификации". В настоящее время мы заимствуем из англоязычной литературы слова и целые словосочетания, типа "креативный саммит", подчас не задумываясь над их смысловым содержанием. Язык Белинского и Чернышевского чурался космополитизма и всем этим словам был найден русский аналог "изменчивость". Между тем, Дарвин использовал эти термины для характеристики разных типов изменчивости.

Изучая изменчивость животных и растений под влиянием одомашнивания и селекции, Дарвин выделил 4 типа изменчивости:

  • Определенная изменчивость (variability) - все или почти все потомство особей, подвергшихся одинаковым условиям, изменяется сходным образом.
  • Неопределенная изменчивость (variation) - возникновение бесконечно разнообразных слабых различий, которые отличают друг от друга особей одного вида и которые не могли быть унаследованы ни от родителей, ни от более отдаленных предков. При этом, изменения внешних условий играют роль стимула, усиливающего неопределенную изменчивость, но никак не влияющих на ее специфику, т.е. качество изменений.
  • Длящаяся изменчивость (modification) - тенденция к сходным изменениям между родителями и потомками при наличии условий, вызвавших это изменение.
  • Соотносительная изменчивость (variety) - существование у организмов определенных соотношений между различными органами и структурами, при изменении одной из которых закономерно изменяется и другая.
Таким образом, Дарвин понимал под модификациями видоизменения, т.е. постепенные расхождения в признаках между родителями и потомками (процесс дивергенции), который в конечном итоге и обеспечивает эволюцию организмов. Совершенно другое определение модификациям было дано К. Нэгели (1865) - преходящие ненаследственные изменения, возникающие под влиянием внешних условий и не передающиеся будущим поколениям; именно такое понятие модификаций сохранилось до настоящего времени и является общепризнанным. Так или иначе, но именно со времен Дарвина и Нэгели наметилось разграничение между изменчивостью как состоянием и изменчивостью как процессом, причем в последнем случае была попытка разграничить ненаследственные модификации и наследственные вариации.

4. Модификация идеи наследственности с возникновением генетики

В 1901г. появляется выдающийся труд Г. де Фриза "Мутационная теория, в котором устанавливается понятие внезапных наследственных изменений - мутаций. Незадолго до него русский ботаник А. Коржинский для характеристики подобных изменений предложил термин гетерогенные вариации, а вообще подобные скачкообразные изменения (single variation) были известны еще Дарвину, не придававшему, однако, им особого значения. Переоткрытие законов Менделя в начале ХХ в. пролило свет на случаи появления новых форм в результате скрещивания, на явления резкого различия в потомстве особей, о чем упоминал в своем обзоре явлений изменчивости де Фриз. Эти случаи также относятся к изменчивости как процессу (вариациям), представляя собой наследственные изменения, подобно мутациям, но отличаются от последних тем, что при мутациях возникают новые наследственные факторы (гены, аллели), а при появлении новых форм в результате скрещивания - лишь перегруппировка старых наследственных программ (генотипов) в процессе мейоза. Данное обстоятельство заставило обозначить изменения подобного рода особым термином - комбинативная изменчивость или рекомбинации генов, который был предложен Шинцем в 1910г. и быстро вошел в общее употребление. Одновременно с этим Бауэр предложил вкладывать в слово "вариация" более широкий смысл и понимать под вариациями все три вида возможных изменений организмов - модификации, мутации и комбинации. Первая группа охватывает изменения ненаследственного характера, вторая и третья - наследственные; модификации и мутации возникают без всякого участия скрещивания, комбинации - в результате последнего, но все это - различные виды изменчивости как процесса или вариации.

Первая попытка классификации явлений изменчивости как состояния была проведена у Д. Гальтона в книге "Естественная наследственность" (1889). Автор приводит в ней различие между непрерывной и прерывистой изменчивостью, сравнивая первую со слабыми качаниями многоугольника, поставленными на одну из сторон (отчего получается непрерывный ряд изменений, например изменения роста, веса и т.д.), а вторую с более сильными перемещениями такого многоугольника с одной стороны на другую (отчего получаются изменения прерывистого типа, например различные окраски, наличие или отсутствие органов и структур).

То же самое деление изменчивости как состояния было приято затем Р. Бэтсоном в труде "Материалы для изучения изменчивости, особенно с точки зрения прерывистости в происхождении видов" (1894). В этой книге автор рассматривает главным образом прерывистую изменчивость, считая, что "прерывистость видов является результатом прерывистости изменений". Прерывистые изменения Бэтсон разделял на меристические (изменения числа каких-либо признаков) и субстантивные (изменения качественных признаков - например окраски). Известный советский генетик Ю.А. Филипченко в книге "Изменчивость и методы ее изучения" (1926) предложил для изучения изменчивости как состояния понятия индивидуальная (особь) и групповая (популяция, вид) изменчивость.

Однако с развитием генетических знаний становилось все более очевидным, что деление изменчивости на наследственную и ненаследственную, равно как на непрерывную и прерывистую, строго говоря, некорректно. Необходимо подчеркнуть, что аппарат наследственности сам по себе кодирует только синтез специфических белковых молекул, а отнюдь не готовые признаки как таковые. Наследственная программа (генотип) определяет лишь общее направление морфогенетических процессов, а условия внешней среды оказывают существенное влияние на их конкретную реализацию. В результате каждый ген имеет несколько разных вариантов своего фенотипического проявления, т.е. разных состояний того признака или признаков, которые контролируются этим геном. Всякий конкретный генотип в разных условиях обеспечивает развитие разных фенотипов, т.е. разных совокупностей морфологических, физиологических и поведенческих признаков организма. Таким образом, можно говорить о генотипической и фенотипической изменчивости, последняя форма представляет как бы сумму взаимодействия наследуемости признака (генотипической составляющей) и паратипической изменчивости - влияния внешней среды.

Тем не менее, классификация терминов явлений изменчивости сохраняет свой эвристический смысл. Наше понимание ближе всего к тому, которое мы находим в работах О.Ланглета (Langlet, 1971) и М.В. Мины (1986). Изменение (Variation) - процесс перехода признака из одного состояния в другое в онтогенезе особей или чреде поколений. Изменчивость (Variability) - способность к изменениям. Можно говорить об изменчивости особи, имея в виду ее способность к изменениям в течении жизни, об изменчивости генотипа, характеризуемого его нормой реакции, или об изменчивости признака, характеризуемой по совокупности его возможных состояний. Разнообразие (Variety) - свойство совокупности объектов, суммарное выражение различий между ними, видимое проявление изменчивости. В зависимости от того, каким образом выделена совокупность, разнообразие по тем или иным признакам может использоваться для оценки изменчивости особи, генотипа, множества особей или множества генотипов. В состав совокупности, разнообразие которой оценивается, могут входить разные особи, но она может быть составлена описаниями одной и той же особи в разные периоды ее жизни, на разных стадиях развития.

5. Проблема приспособленности и направленности изменений

Проблема классификаций явлений изменчивости, на наш взгляд, должна быть увязана с проблемой приспособленности и направленности изменений, так как одна из основных задач эволюционного учения - объяснить причины видимой органической целесообразности, существующей в живой природе. Можем ли мы, однако определить, какие изменения являются приспособительными и что такое "приспособительное изменение"?

Истоки данной проблемы опять же связаны с разными вариантами семантических понятий при переводе слов. Современному человеку хорошо известно слово "фитнесс" - комплекс физических упражнений, направленных на развитие красивого и гармонично развитого человеческого тела (обычно ассоциированного с представительницами прекрасного пола). Между тем, английское слово "fitness" ранее переводилось на русский язык как "приспособленность". По определению словаря Ригера и Михаэлиса (1967) приспособленность - относительная пригодность или селективная ценность двух групп особей или двух различных генотипов, живущих в одинаковых условиях, выраженная соотношением вероятности размножения и численности потомства", или, по выражению В.Гранта (1980) - "количественная мера успеха размножения" (с.74).

Некоторые авторы (Brady, 1979) утверждали, что заимствованное Дарвином у Г.Спенсера определение естественного отбора как "выживания наиболее приспособленных" (survival of the fittest) тавтологично. Это утверждение верно, если принимать "приспособленность" так, как она определена выше. Однако если обратиться к выводам главы IV "Происхождения видов" можно увидеть, что Дарвин понимал приспособленность иначе. Для него приспособленный организм - это организм, обладающий полезными в данных условиях особенностями строения и поведения. При таком понимании приспособленности, определение естественного отбора не тавтологично. Термину "fitness" в понимании Дарвина соответствует "adaptedness" в современном понимании, определяемая как степень функционального соответствия организма (фенотипа) его образу жизни. Adaptedness - адаптированность особи - может быть оценена по величине отношения реальной продолжительности жизни особи в данных условиях к предельно возможной продолжительности ее жизни в условиях максимально благоприятных. Процесс изменения признака (признаков) фенотипа, имеющий результатом увеличение адаптированности, равно как и результирующее состояние признака (признаков), мы можем назвать адаптацией, не вступая в противоречие с привычным употреблением этого термина.

Суть основного положения теории Дарвина состоит в том, что между адаптированностью и приспособленностью, понимаемой как мера успеха в размножении, существует прямая зависимость. Именно в силу этой зависимости естественный отбор, т.е. выживание особей, оставляющих больше потомков, приводит к выживанию более адаптированных, создавая видимую целесообразность строения и функций организмов. Однако зависимость между адаптированностью и приспособленностью не функциональная, а коррелятивная, причем степень корреляции в разных случаях может быть разной. Особь может характеризоваться высокой адаптированностью, но иметь нулевую приспособленность (межвидовые стерильные гибриды типа мула или лошака), а генотип, представленный особями с относительно низкой адаптированностью, но высокой скоростью размножения может предпочитаться отбором, несмотря на низкую адаптированность фенотипа (мутантные штаммы патогенных микроорганизмов).

6. Направленность эволюционного процесса

Под направленностью эволюционного процесса обычно понимают осуществление единственного или немногих из нескольких действительно возникавших или теоретически мыслимых направлений развития исходного таксона. Направленность (канализированность) филогенеза тесно связана с представлением о закономерности этого процесса. Под закономерностью филогенетических преобразований обычно подразумевают 3 основных свойства: изменение организации в ряду поколений, преемственность этих изменений, прослеживаемая даже по отдельным признакам в неполных рядах форм, и направленность процессов преобразования организации. Актуальность изучения проблемы направленности эволюции в настоящее время обусловлена двумя причинами:
  1. О направленности эволюции в рамках дарвиновского подхода к ее движущим силам часто говорят как о проблеме решенной. При этом ссылаются на направляющее действие естественного отбора, ведущего к повышению адаптированности особей в ряду поколений.
  2. Последователи любых оттенков номогенеза, напротив, критикуют дарвинизм за отрицание закономерности эволюционного процесса.
В главе IV "Происхождения видов" Дарвин отмечал: " : обычное мнение, что размеры возможных изменений строго количественно ограничены: только простое предположение" (стр.331), "число и разнообразие наследственных уклонений в строении, как ничтожных, так и очень важных в физиологическом отношении, бесконечно" (с.278). Эти и иные подобные высказывания дали основание критикам дарвинизма заявлять, что теория Дарвина в качестве одного из основных положений имеет утверждение о возможности возникновения у любого организма любого изменения любого признака. Противопоставляя дарвиновской позиции свою собственную, Л.С.Берг (1977) указывал: " Дарвин полагал, что изменчивость признаков идет по всем направлениям, подобно, скажем, лучам света, исходящим от Солнца во все стороны: Мы же считаем, что изменение признаков стеснено известными границами, что оно идет по определенному руслу, подобно электрическому току, распространяющемуся вдоль проволоки" (стр. 158).

Конечно, крупнейший советский ихтиолог, географ, палеонтолог и эволюционист Л.С.Берг прекрасно знал, что если не сам Дарвин, то его ближайшие последователи четко и недвусмысленно отвергали приписываемую им точку зрения. В книге Берга приводится следующее высказывание Томаса Гексли: "Значение естественного отбора не потерпит ущерба, если даже в будущем окажется, что изменчивость организма и предрешена в известных направлениях преимущественно перед прочими, силами условий, врожденных тому существу, которое варьирует. Совершенно понятно, что каждый вид стремится производить варианты ограниченного количества и рода и что естественный отбор благоприятствует развитию одних из этих вариаций и препятствует развитию других вдоль предопределенных путей их модификаций (Берг, 1977, с.180). При этом Л.С.Берг выражает удивление, что Гексли считал возможным соединить оба взаимоисключающих начала - определенного направления и естественного отбора и приходит к заключению: "всякий закон, открываемый в явлениях изменчивости и наследственности, ведет к опровержению теории Дарвина" (с.179).

С другой стороны, вызывает удивление и позиция Л.С.Берга. Почему он, как и многие другие критики дарвинизма, считал, что эволюция под действием естественного отбора возможна лишь при условии, что количество (разнообразие) наследственных вариаций бесконечно? Это условие было бы необходимо, если бы речь шла о бесконечном разнообразии живых организмов, о возможности существования любых сочетаний признаков во всех мыслимых состояниях. На самом деле разнообразие в живой природе велико, но не бесконечно и соответственно не требует для своего возникновения неограниченного разнообразия вариаций. Селекционеры вывели многочисленные вариации окраски роз, но синюю розу пока никто не видел. У плодовой мушки дрозофилы встречается многообразие цветовых вариантов окраски глаз: желтые, красные, коричневые, черные, белые, однако мутантные особи с зелеными глазами никогда не встречались ни в природных популяциях, ни в лабораторных экспериментах генетиков. Многим млекопитающим, несомненно, была бы выгодна зеленая окраска волосяного покрова, обеспечивающая прекрасную защиту в большинстве географических ландшафтов, но, увы, в геноме этой группы уже не сохранилось специфических генов-регуляторов, ответственных за синтез соответствующих пигментов.

Хорошим примером, свидетельствующим об отсутствии заранее запрограммированного хода эволюции, служат ископаемые остатки летающих и планирующих ящеров. Эти различные формы птерозавров, типа ногокрыла, чешуйчатника удивительного, наконец, археоптерикса, на определенное время завладевших воздушным пространством, характеризовались настолько разнообразными приспособлениями к полету, которое можно назвать ситуацией проб и ошибок. И только одна эволюционная линия, оказавшаяся на пути рациональных преобразований в условиях гипоксии высокогорных территорий и приобретшая соответствующие адаптации (механизм двойной вентиляции легких, пневматизация скелета, развитие воздушных мешков и перьевого покрова), привела к возникновению птиц.

Противопоставлять направленную эволюцию (по Бергу) ненаправленной эволюции (по Дарвину) нелогично. В крайних вариантах и та, и другая концепция абсурдны, в умеренных же вариантах гармонично сочетаются. Описывая ситуацию в биологических терминах, можно сказать, что на каждом временном интервале существует некий канал фенотипической изменчивости, внутри которого организмы могут перемещаться (варьировать) сохраняя достаточную адаптированность. При этом "перемещаются" по каналу не отдельные особи, воспроизводящие себя в потомках, а единицы эволюции - популяции. Траектории перемещения популяций внутри канала определяются в результате их взаимодействий, и положение конкретной особи в конкретный момент можно определить в лучшем случае с точностью до "положения популяций". Эволюционный канал располагается в многомерном пространстве вдоль оси времени и может менять (или не менять) свое направление по отношению к осям признаков.

7. Неодарвинизм

Теория естественного отбора Ч.Дарвина была расширена и модифицирована в свете современных данных генетики, молекулярной биологии, экологии, этологии и получила название в отечественной литературе - синтетическая теория эволюции (СТЭ), а в изданиях англоязычных авторов - неодарвинизм. СТЭ - теория органической эволюции путем естественного отбора признаков, детерминированных генетически. Эволюция определяется здесь как происходящий под действием естественного отбора процесс изменения частот генов в генофонде популяций, что на уровне генотипов особей, составляющих эти популяции, приводит к накоплению и комбинированию полезных наследственных уклонений, определяющих фенотипические адаптации этих особей. Онтогенез рассматривается как реализация наследственной информации, а филогенез - как формирование и испытание новых наследственных информационных программ.

Подход, свойственный СТЭ, основан на допущении, согласно которому между генами и признаками фенотипа, равно как и между признаками фенотипа и относительной приспособленностью организмов к среде существует однозначное соответствие. Другими словами, фенотипическое проявление генов полностью определяет селективную ценность особей. При таком подходе можно, не рассматривая различные формы проявления борьбы за существование или особенности протекания индивидуального развития организмов, приписывать соответствующие значения приспособленности непосредственно генам. Такая несколько упрощенная трактовка механизма эволюционных изменений подвергалась неоднократной критике (Н.Н. Иорданский, А.С. Северцов, И.И. Шмальгаузен). Другим уязвимым местом неодарвинизма является отрицание качественного различия между микро- и макроэволюционным уровнем организации жизни.

Концепция уровней организации жизни на Земле, разработанная Н.В. Тимофеевым-Ресовским, в середине прошлого века, имела большое эвристическое значение для развития эволюционного учения. Все многообразие живых организмов на нашей планете со структурной и функциональной точек зрения было предложено разделить на 4 уровня: молекулярно-генетический, онтогенетический, популяционно-видовой и биосферный (биогеоценотический). На первом уровне осуществляется конвариантная редупликация (буквальный перевод самовоспроизведение с изменением), лежащая в основе всего эволюционного процесса. На онтогенетическом уровне происходит реализация генетической информации одновременно с ее приведением в соответствие с требованиями естественного отбора, именно через фенотипы оказывающего свое направляющее влияние на процесс эволюции. На популяционно-видовом уровне в ряду поколений протекает исторический процесс изменения форм организмов, приводящий к образованию пусковых механизмов эволюции, дифференциации форм, формированию адаптаций и видообразованию. На биосферном уровне протекает сложнейшее взаимное приспособление различных групп и видов друг к другу (формирование биогеоценотических равновесий).

Иногда выделяют дополнительные уровни организации (клеточный, органный, биомный и т.д.), причем это выделение проводится достаточно произвольно, без общего критерия. В отличие от этого вышеназванные четыре уровня выделены на единой общей основе наличия элементарных структур и явлений, определяющих специфику этих уровней. Несмотря на определенную специфику каждого уровня, они тесно связаны друг с другом, каждый более высокий иерархический уровень определяется предшествующим. Немаловажно подчеркнуть, что изменчивость элементарных эволюционных единиц наблюдается на всех уровнях организации и является необходимой предпосылкой действия элементарных эволюционных явлений на любом из них (Тимофеев-Ресовский, 1974; Яблоков, Юсуфов, 1999).

Направленность эволюционных изменений можно проследить на микроэволюционном, биогеоценотическом (биосферном) и макроэволюционном уровнях организации. В определении направления микроэволюции действуют в основном два фактора: изменчивость и условия среды. Весьма распространенное утверждение, что направляющим фактором микроэволюционных изменений является естественный отбор, не совсем корректно: направление отбора представляет производную от изменчивости и действия среды, которое реализуется через условия борьбы за существование. Фенотипическая изменчивость, точнее ее генотипическая компонента, которая служит материалом для эволюции и одним из параметров, определяющих ее направление, весьма разнообразна. В целом прогрессивная эволюция растений и животных в значительной мере была связана с возрастанием пластичности фенотипических реакций, так как при столкновении популяций с новыми условиями среды выживают, как правило, особи, обладающие более широкой нормойреакции. В эволюции, идущей по таким признакам, направленность изменений организации в соответствии с изменениями экологических условий проявляется особенно четко.

8. Понятие биосферы

Среда эволюции - это прежде всего экологическая ниша, занимаемая популяцией данного вида в данном биогеоценозе, который представляет исторически сложившуюся совокупность растений, животных, микроорганизмов, почвы, рельефа, климата и вод в данном географическом районе. Живые компоненты биогеоценоза, т.е. входящие в его состав виды организмов представляют собой сообщество - биоценоз. Именно структурно-функциональные связи в составе сообществ канализируют эволюцию входящих в них популяций, что наиболее ярко проявляется в коадаптивных комплексах - группах видов, наиболее тесно взаимодействующих в составе биоценоза. Регуляция состава и состояния популяции со стороны сообщества выражается в двух крайних вариантах: сохранении уже существующих адаптаций (стабилизирующий отбор) и формировании новых адаптаций (движущий отбор). Поскольку каждая данная популяция, будучи регулируемым объектом по отношении к регулятору - биогеоценозу как целому - одновременно служит частью регулятора для любой другой популяции, входящей в то же сообщество, в основе направленности изменений биогеоценозов лежит коадаптивная эволюция компонентов разного ранга экологических систем. Прекрасными примерами довольно существенных эволюционных преобразований биогеоценозов являются изменения относительно небольших континентальных водоемов, заболоченных участков некоторых степных и пустынных регионов, сдвигов зональных границ и сукцессий фитоценозов.

Биогеоценозы являются элементарными структурными подразделениями биосферы и в то же время - элементарной единицей биологического круговорота, т.е. протекающей в биосфере биогеохимической работы. Чаще встречаются определения биосферы, как некоторого слоя на стыке атмо -, гидро- и литосферы Земли, населенного живыми существами, что сходно с представлениями В.И.Вернадского (1967). Таково и определение из школьного учебника биологии. Нельзя сказать, чтобы оно было полностью неверно. Оно обладает несомненным достоинством общепринятости, но чрезвычайно недостаточно, поскольку нефункционально, не отражает главных характеристик определяемого объекта.

Значительно вернее было бы называть биосферой зону распространения не только живого вещества, но также и косного вещества, переработанного живым, побывавшего (и неоднократно) в составе тел живых организмов, усвоенного ими из окружающей среды, трансформированного и многократно переотложенного. Вещество поверхности планеты "кипит" под действием живых организмов, оно перемещается, плывет, входит в состав живых тел, вновь возвращается в косное вещество - и именно в этом его непрерывном движении, в этой его непрерывной переработке заключен главный функциональный смысл биосферы. Бессмысленно определять её верхнюю границу на основании того, что какой-то белоголовый сип столкнулся-де с самолетом на высоте 11,5 км, а вполне жизнеспособные пыльца растений, споры грибков и эубактерий можно найти и на высоте более 20 км. Вся атмосфера Земли - часть биосферы, поскольку свободный кислород проницает ее всю, а каждый атом его бесчисленное количество, раз прошел сквозь тела живых организмов. То же касается и других газов. Нижнюю границу биосферы, в таком случае, придётся определить как зону перехода метаморфизированных осадочных пород земной коры (возможно, включая сюда и гранитную оболочку континентов) в базальтовую основу, поскольку все осадочные породы являются в какой-то мере - продуктами жизнедеятельности организмов.

Распространено мнение, что лишайники являются "пионерами жизни", начинающими освоение необжитых территорий (каменистые высокогорья, вулканические острова) и буквально готовящими почву для высших растений. Это не так. Такими "пионерами" являются цианобактерии, поселяющиеся в скалах повсюду, где они не скрыты вечными снегами и ледниками (да и в ледниках они живут, причем даже служат пищей для паучков и ногохвосток). Цианобактерии живут и в самых безводных каменистых пустынях. Сыздавна известный "пустынный загар" камней оказался результатом их жизнедеятельности. Цианобактерии выделяют сильные органические и минеральные кислоты, всверливаются в камень и перемещаются в образующихся каналах, усваивая выпадающую в виде росы воду и фотосинтезируя. Затем вода, постоянно проникающая в их микроскопические "норы", обладающие отменными капиллярными свойствами, замерзает зимой или просто в морозные ночи; лёд, расширяясь, рвет камень, и по склонам гор тянутся вниз осыпи продуктов этого разрушения - курумник. Ниже области вечных снегов этот обломочный материал продолжают разрушать лишайники, водоросли, высшие растения, те же вездесущие цианобактерии. Продукты разрушения уносятся дальше вниз временными и постоянными потоками воды, снежными лавинами. При этом несколько усиливается и абиогенная компонента разрушения камня. На Земле нет физико-химического выветривания горных пород в "чистом" виде с тех пор, когда жизнь получила возможность выхода на сушу. Разрушение пород, вплоть до интрузивных гранитов и изверженных высокоосновных базальтов, инициируется и в основном осуществляется именно живыми организмами. Даже ель, растущая на гранитах Карельского щита, разрушает эту породу, выделяя через корни сильные кислоты, проникая корнями в трещины гранита, в отверстия, "прожигаемые" ей самою. Все эти процессы - начало биотических циклов химических элементов.

Биосфера Земли сразу возникла как единая система передачи и преобразования вещества и энергии и в ходе своего развития шла по пути увеличения числа биологических видов, занимающих отдельные, по мере эволюции биогеоценозов все менее перекрывающиеся экологические ниши. Первоначальное разделение ниш, вероятно, происходило по признакам предпочтения тех или иных продуктов абиогенного синтеза в гетеротрофном питании и (или) предпочтения каких либо определенных местообитаний. Каких именно - останется без ответа, так как едва ли возможна вполне достоверная реконструкция условий на примитивной Земле. Затем вступило в силу разделение экологических ниш по признакам гетеро - и автотрофности. Абиогенный синтез органических веществ прекратился, скорее всего, с накоплением в воде и в атмосфере некоторого критического количества свободного кислорода в результате деятельности цианобактерий, а затем и одноклеточных эукариотических водорослей.

С этого момента определилась биосферная роль первичных продуцентов в экосистемах любого уровня. Сначала она принадлежала возникшим ранее хемосинтетикам: даже среди архебактерий, представителей наиболее древней филетической ветви среди ныне живущих форм, известны виды способные к хемосинтезу; есть среди них и фотосинтезирующие, содержащие в цитоплазме бактериородопсин. Среди эубактерий известны с докембрия и живут доныне железобактерии и тионовые бактерии (фоссильные останки нитрифицирующих бактерий неизвестны). Затем появились фотосинтезирующие зеленые бактерии (бактериохлорин), цианобактерии (хлорофилл и фикоцианины), эукариотические фотосинтезирующие организмы микропланктона. Отметим, что даже в некоторых современных экосистемах (пелагическая часть Мирового океана, высокогорные озера) фотосинтезирующие бактерии, не выделяющие свободного кислорода, могут создавать до 75 проц. первичной продукции органического вещества по весу.

Известны также экосистемы, до сих пор почти полностью существующие за счет первичной продукции хемосинтетиков - глубоководные рифтовые оазисы. Первый из них, получивший название "Райский сад", был обнаружен 15 февраля 1977 г. в 280 км к северо-востоку от Гавайских островов в ходе работ группы американских специалистов под руководством Р.Бэлларда на автономном глубоководном аппарате "Алвин". Оазис имел диаметр около 100 м, но плотность живого вещества в нем, создаваемая только рифтиями, гигантскими погонофорами, характерными для этих местообитаний, составляла 10 - 15 кг/м2 при показателях на той же глубине вне оазисов 0,1 -- 10 г/м2. Оазисы населены двустворчатыми моллюсками, сидячими полихетами, креветками и крабами, что привлекает и рыб. Большинство животных слепы, поскольку свет не может проникнуть на глубину 2 - 4 км. От близкородственных форм, обитающих вне оазисов, их отличает гигантизм, характерный, по И.И. Шмальгаузену, для организмов, обитающих в условиях изобилия пищи. Даже серобактерии, окисляющие сероводород из перегретой (более 300С) воды, поступающей из "черных курильщиков", достигают там гигантских размеров - до 0,11 мм. Длина трубок рифтий достигает 1,5 м (вне оазисов погонофоры имеют трубки 5 -- 15 см длины), двустворчатые моллюски оазисов имеют раковины до 30 см по длинной оси. К тому же, значительная часть первичной продукции оазисов рассеивается вокруг них, в абиссали. Наиболее древние остатки сообществ рифтовых оазисов относят к кембрийскому времени (не менее 570 млн. лет) Ирландии. Предполагается, что еще более древние трубчатые организмы (возраст 670 - 590 млн. лет), являются предками современных рифтий или, по крайней мере, родственны им. Однако, основная доля объема первичной продукции в современной биосфере создается фотосинтезирующими эукариотами - водорослевым микропланктоном в океане и высшими растениями на суше. Так, даже в тайге фитомасса достигает 200 - 250 т/га, а в дождевых тропических лесах - до 650 т/га. На леса тропиков и субтропиков приходится не менее 60 проц. массы живого вещества биосферы.

Помимо своей роли продуцентов в экосистемах, растения важны как агенты замедления миграции атомов с наиболее возвышенных мест суши к морю и, в конечном счете, на дно Мирового океана. Леса и даже травянистые сообщества задерживают стекающую воду, переводя поверхностный сток в подземный, при котором происходит фильтрация взвешенных частиц. При этом происходит растворение и вымывание веществ из почв и осадочных пород, но растения противодействуют и этому процессу, замедляют его, аккумулируя и концентрируя растворённые вещества.

Еще более велика роль животных в задержке миграции атомов с гор в океан. Они организуют даже встречные. этому основному потоку миграции, вещества. Проходные и полупроходные осетровые рыбы, лососи и угри совершают тысячекилометровые миграции, перенося огромные массы вещества из моря до самых верховьев речных бассейнов (или наоборот). Гибнущие после нерестовой миграции дальневосточные лососи создают своими телами запас пищи для молоди и кормовых для нее организмов. Водные личинки насекомых потребляют органику донных отложений пресных водоемах и, уже в виде имаго, выносят вещество на сушу, частично возвращая его в наземные экосистемы. Рыбоядные прибрежные птицы (чайки, кайры, тупики, бакланы и другие) также непрерывно выносят вещество из воды на сушу, создавая условия для многократного его использования в трофических цепях экосистем и, соответственно, для многократного его использования в трофических цепях экосистем и, соответственно, для повышения биомассы слагающих эти системы организмов. Животные могут и ускорять миграцию вещества к батиали Мирового океана. Таковы лангусты, уходящие для размножения с шельфовых мелководий на глубину до 2,5 км; однако, молодь их выносит вещество из глубин океана к его поверхности.

Животные осуществляют и горизонтальные переносы вещества, когда переход его с суши в воду или наоборот имеет второстепенное значение. Стадо из тысячи некрупных антилоп или сайгаков весит (при среднем весе одного животного 60 кг) примерно 60 т и способно перемещаться на 300 - 400 км в день. Еще более показательны примеры с мигрирующими насекомыми. Наблюдалась одна (!) сплошная летящая стая саранчи, занявшая объем 6 тыс. км 3 и весившая не менее 44 млн. тонн, что превышает суммарный вес меди, цинка и свинца, добытых человечеством за всю его историю, и составляет приблизительно 1/5 современной биомассы самого вида Homo sapiens, если принять его численность за 5 млрд. человек при среднем весе 50 кг. Но важны не только огромные численность и биомасса такой кулиги. Саранча во время миграции съедает за сутки растительной массы больше собственного веса. Столь высокая скорость переработки вещества абиогенным геологическим процессам не свойственна. В.И.Вернадский писал: "Что же представляет собой туча саранчи с биогеохимической точки зрения? Это как бы дисперсная горная порода, чрезвычайно химически активная, находящаяся в движении". Особая, химически чрезвычайно активная горная порода - такова характеристика живого вещества вообще.

В связи с горизонтальными переносами вещества необходимо также упомянуть морских рыб (сельдей, треску, пеламид и макрелей), совершающих, как и проходные рыбы, тысячекилометровые миграции, но без захода в пресные воды. Наконец, в этих же процессах участвуют перелетные и кочующие птицы, которые осуществляют переносы вещества уже в планетарных масштабах. Своеобразный рекорд принадлежит здесь полярной крачке, ежегодно мигрирующей из Арктики в Антарктику и обратно вслед за сменой зимы летом в северном и южном полушариях планеты. Пожалуй, горизонтальные переносы вещества, и противодействие миграции атомов к морю - важнейшие биосферные роли животных, хотя авторы учебников и популярных изданий уделяют им сравнительно мало внимания. Более широко известна биосферная роль животных, как консументов различных порядков, начинающих постепенную минерализацию вещества первичной продукции. Завершают минерализацию редуценты - различные сапротрофные организмы (протисты, грибки, архе- и эубактерии). Процессы биотического круговорота элементов накладываются на значительно более медленный абиотический, геологический компонент "кипения" поверхности планеты, который описан выше.

9. Роль геологических процессов в эволюции органического мира

О выдающейся роли геологических процессов в формировании и эволюции органического мира на Земле было известно и Ч.Дарвину. В свих ранних работах (1842-1846) он сделал несколько весьма важных теоретических обобщений в геологии, касавшихся происхождения коралловых рифов, океанических островов, вопроса о вековых движениях земной коры. Недаром Т.Гексли с полным основанием писал, что теория Дарвина есть результат неуклонного приложения к биологии руководящих идей и метода "Основ геологии" Ч. Лайеля.

Возможно, именно в недоучёте биосферных потоков вещества и энергии заключаются сложности определения жизни. Когда говорят о живой материи, обычно имеют в виду отдельные живые организмы. Это может быть негласным, непроизносимым вслух, но несомненным. Однако отдельные организмы могут быть неспособными к самостоятельному существованию. Таковы муравьи и другие общественные насекомые, таков и человек. Суждения о "Робинзонах Крузо", проживавших целые десятилетия на необитаемых островах и сохранявших, несмотря на это здравый рассудок, неосновательны: человек сходит с ума в течение первого же года вынужденной изоляции, без общения с себе подобными. Так может быть признаки живого ищут просто не там? Не следует ли говорить не о живых существах, а о живых либо мёртвых планетах?

На протяжении одной человеческой жизни биосфера выглядит весьма устойчивой, по некоторым параметрам - практически неизменной; тем не менее, необходимо помнить, что постоянно происходящие в ней наиболее существенные для ее истории процессы (возникновение и исчезновение новых видов и таксонов той или иной степени сложности), как правило, чересчур медленны для того, чтобы их можно было с уверенностью отличать от "нулевых колебаний" некоторых свойств и качеств природных сообществ. Этим определяются методические сложности выявления закономерностей, действующих в биосфере, в биологической эволюции на протяжении сравнительно "кратких" периодов, в пределах нескольких миллионов лет. Однако, закономерности, действующие на протяжении всего времени существования жизни на Земле, значительно проще заметить. Одной из них является стойкая тенденция к появлению все новых таксонов и форм живых организмов, более устойчивых к действию на них различных внешних воздействий, чем ранее существовавшие организмы. Основные направления эволюции биосферы.

10. "Кислородная революция"

Возникновение цианобактерий, способных к фотосинтезу, окончательно сняло зависимость жизни от процессов абиогенного синтеза органических веществ. Однако, оборотной стороной этого явления стало насыщение биосферы одним из шлаков их обмена веществ - свободным кислородом, который и доныне является сильнейшим метаболическим ядом для облигатных анаэробов. Этот процесс несомненно привел к вымиранию множества биологических видов, хотя достоверных палеонтологических сведений об этом мы не имеем. Но это же биосферное событие (появление свободного кислорода в составе атмосферы и гидросферы) привело к значительному расширению возможностей живых организмов в расселении по планете. Во-первых, за счёт энергии космического излучения в атмосфере планеты возник существующий доныне озоновый экран, что дало возможность выхода жизни в приповерхностные слои воды и во влажные слои прибрежных грунтов, а затем и на сушу. До возникновения озонового экрана достаточной защитой от поражающего действия космических лучей могли быть только слой воды толщиною 10 - 15 м или достаточный слой донного грунта, залегающего на меньших глубинах. Во-вторых, появление свободного кислорода обусловило переход от гликолиза к окислению глюкозы в цикле трикарбоновых кислот, повысив энергетический эффект её использования в качестве универсального "биологического горючего" с 4 до 38 молекул АТФ на молекулу глюкозы. Несомненно, последствиями этого перехода стали увеличение числа биологических видов, ускорение биосферных циклов элементов и возрастание массы живого вещества. Вспомним в этой связи указание В.И. Вернадского о возрастании массы живого вещества биосферы со времени ее возникновения до наших дней. Жизнь осваивала все новые местообитания, в ходе своей эволюции она вышла из воды на сушу, сформировала почвенный покров, освоила даже пустыни, высокогорья и полярные льды.

11. Начало палеозоя"

Одним из последствий появления свободного кислорода стало возникновение твердых скелетных элементов в составе тел животных. Вероятно, одной из основных причин такой синхронной перестройки обмена веществ у животных практически всех таксонов явилось изменение рН среды: преобладали известковые скелеты, а карбонат кальция устойчив только в нейтральной или щелочной среде. Помимо извести, для построения скелетов использовался также кремнезем (диатомеи, кремнероговые губки). Вопрос о химической природе "кембрийской революции" дискуссионен и доныне, но связь этих событий с накоплением свободного кислорода несомненна. Во всяком случае, известковые скелеты строматолитов (колониальных цианобактерий) возникли более чем за миллиард лет до кембрия, и возникли именно в локальных очагах повышенной концентрации свободного кислорода. В докембрии уже существовали животные практически всех известных ныне типов, исключая возникших существенно позднее (ордовик или поздний силур) хордовых. Однако даже кишечнополостные и членистоногие, столь характерные ныне своими жесткими покровами, не имели тогда таковых, что хорошо показывают наиболее богатые останками докембрийской фауны отложения Эдиакары в Австралии. Само начало кембрийского периода связывается именно с появлением скелетированных животных. Твердые покровы обеспечили механическую защиту и возникновение структур типа челюстей и когтей, что обеспечило возможность интенсификации питания и, следовательно, ускорения биотического круговорота элементов, основного биосферного процесса.

12. Возникновение позвоночных

Предки позвоночных сходные, судя по всему, с ныне живущими бесчерепными, ступили на путь прогрессивной эволюции, начав освоение пресных вод. Предпосылкой начала эволюции позвоночных послужила последовательность событий планетарного масштаба, обусловивших неизбежность возникновения этой среды: появление фотосинтеза на базе хлорофиллов и фикоцианинов, образование озонового экрана, выход жизни на сушу, возникновение почв, возникновение постоянных водотоков. В реках предки позвоночных столкнулись с двумя новыми для них экологическими факторами пресной водой и течением, что обусловило необходимость выработки адаптаций против осмотического шока и для противостояния сносу речным течением. Адаптивные ответы ордовикских щитковых бесчелюстных, позднее панцирных рыб (челюстноротые) оказались сходны: в обоих случаях появившиеся в коже окостенения (сначала мелкие костные пластинки, затем - мощные щиты) противостояли осмотическому обводнению тела и служили опорой для мышц. Древние позвоночные не имели позвоночного столба, его функции выполняли покровные окостенения. Позвоночный столб отсутствует у самых древних по происхождению современных рыбообразных - осетровых, латимерии и многоперов, они имеют либо мощный слой ганоидной или космоидной чешуи, либо пять рядов жучек. Не имеют осевого костно-хрящевого скелета и ныне живущие круглоротые, но их мускулатура относительно слаба. Исчезновение мощных покровных окостенений и формирование позвоночного столба связано с развитием прото-, а затем мезонефрических ("рыбьих") почек, своеобразного органа вводно-солевого обмена, чьей основной функцией является вывод из организма избыточной воды. Развитие почек позволило рыбообразным существенно облегчить свое тело переходом к костной чешуе или даже полной редукцией чешуйного покрова. С исчезновением опоры для мышц в покровах эта функция перешла к хорде. Сравнительно примитивные акулы, а в еще большей степени цельноголовые сохраняют сплошное или фрагментарное обызвествление оболочки хорды, однако уже у акул развиваются хрящевые позвонки. У более эволюционно продвинутых рыбообразных позвонки становятся костными. Ныне позвоночные играют весьма заметную роль в биосферных процессах, участвуя в биотическом круговороте элементов и в качестве консументов первого порядка, и в качестве хищников, и даже в качестве паразитов. Позвоночные освоили все основные среды обитания (вода, суша, воздух) и способствовали ускорению биосферных циклов и увеличению биомассы биосферы.

13. Возникновение трахейной системы многоножек и насекомых

Трахейная система дыхания обеспечивает высокую скорость потребления атмосферного и растворенного в воде кислорода ("физические жабры" водных личинок насекомых). Результатами этого являются повышение энергетики организма и освоение чрезвычайно разнообразных сред обитания. Так, повышение энергетики явилось биохимической предпосылкой освоения полёта высшими насекомыми. Трахейнодышащие членистоногие получили возможность широчайшего распространения по планете в карбоне, когда климат на значительной части поверхности планеты был теплым и, что еще важнее, влажным. Дело в том, что трахейная система, пронизывающая все тело животного и доходящая своими мельчайшими разветвлениями до отдельных клеток, создает возможность и для быстрого испарения воды из этого тела. Поэтому ныне живущие насекомые и многоножки тоже избегают жарких, сухих и продуваемых ветром местообитаний. Насекомые пустынных ландшафтов значительную часть суток проводят в укрытиях, в неактивном состоянии. Тем не менее, трахейнодышащие, в особенности крылатые насекомые, занимают в современной биосфере ещё более заметное положение, чем даже позвоночные. Число биологических видов насекомых измеряется миллионами (известно примерно 45 - 50 тысяч видов позвоночных), на их долю приходится не менее половины биомассы наземных животных.

14. Совершенствование размножения

Возникшие также в карбоне голосеменные, начиная с семенных папоротников, практически сняли зависимость размножения наземных растений от наличия жидкой воды, в которой перемещаются подвижные мужские гаметы. Это позволило высшим сосудистым растениям освоить в дальнейшем многие недоступные их предкам наземные биотопы, вплоть до наиболее аридных (эфемеры, кактусы). Не менее важно повышение выживаемости молодых растений при переходе к размножению с помощью семян, следствием чего является снижение индивидуальной плодовитости и, соответственно, снижение затрат вещества и энергии на воспроизводство популяций. Одним из наиболее эффективных приспособлений к снижению смертности молодых организмов у растений является прорастание семян и образование вполне сформированных молодых растений с крупным стержневым корнем и побегом с несколькими листьями у некоторых мангровых деревьев. Эта тенденция прослеживается не только у растений. Развитие форм размножения и заботы о потомстве у животных, в особенности у позвоночных, также приводит к снижению индивидуальной плодовитости. Так, индивидуальная плодовитость не заботящейся о потомстве трески измеряется миллионами икринок, причем генеративный период у этого вида может превышать 10 лет. Напротив, трофеусы из оз. Танганьика нерестятся 5 - 6 раз в год, откладывая за один нерест 5 - 7 крупных икринок, которые они инкубируют во рту. Там же прячется молодь, которую родители охраняют от хищников и кормят. Таким образом, за год трофеусы откладывают не более 40 икринок. Африканские слоны приносят по одному детенышу в три года, крупные китообразные - в два года. Наконец, наиболее низка среди животных индивидуальная плодовитость человека, чья численность, тем не менее, неудержимо возрастает.

15. Возникновение гомойотермных животных

Способностью к регулировке температуры своего тела обладают животные многих и довольно разнообразных таксономических групп, но преобладают случаи использования внешних источников тепла для обогрева тела и случаи активного поиска биотопов с оптимальными температурными условиями. Так, насекомые, амфибии и рептилии прохладным утром выбираются на хорошо прогреваемые солнцем места, отдавая предпочтение наклонным и вертикальным поверхностям, на которые более отвесно падают солнечные лучи. Бабочки подставляют солнцу крылья для более быстрого обогрева. Возможно, что некоторые вымершие формы среди рептилий, имевшие плоские выросты на спине, сходные внешне с непарными плавниками рыб, также использовали их для аккумуляции тепла при согревании своих тел. Нередки и случаи использования внутренних источников энергии для повышения температуры тела. Крупные тунцы во время быстрого движения имеют температуру тела на 5-70С выше, чем окружающая их вода. Многие жуки и перепончатокрылые, согреваясь на утреннем солнце, интенсивно работают крыльями, ускоряя этот процесс. Практически полностью перешли к поддержанию постоянной температуры тела за счёт внутренних источников энергии только млекопитающие и птицы, что не сняло полностью их зависимости от колебаний температуры среды, но позволило животным этих классов освоить местообитания как наиболее холодные (полярные льды и моря, высокогорья), так и наиболее жаркие (пустыни).

Интенсификация обмена веществ, необходимая для поддержания постоянной температуры тела, достигается у гомойотермных животных за счёт повышения потребления кислорода, что стало возможным при совершенствовании лёгких и систем их вентиляции. Альвеолярные лёгкие и диафрагма млекопитающих, а в еще большей степени жесткие лёгкие с системой передних и задних воздушных мешков, обеспечивающих двойное окисление у птиц, являются наиболее совершенными из известных доныне приспособлений к газообмену в атмосфере. Другая важная адаптация млекопитающих и птиц - термоизолирующие структуры в покровах (волосы и перья), причем и в этой области птицы превосходят млекопитающих в степени совершенства своих приспособлений. Наконец, точная терморегуляция невозможна без развития механизмов нервной и гуморальной регуляции обмена веществ. Именно эта жизненная необходимость явилась предпосылкой прогрессивного развития эндокринной системы и центральной нервной системы высших позвоночных. Частным следствием интенсификации обмена веществ у гомойотермных животных также является ускорение биосферных циклов.

Приведенные примеры иллюстрируют возрастание устойчивости биосферы как планетарной системы в ходе своей эволюции. Однако существование экосистемы при постоянстве абиотических условий в течение геологического времени, приводит к всё более дробному делению экологических ниш между систематически близкими организмами. Взрослые рыбы рода Abramis в бассейне Волги практически не конкурируют между собой за пищу: лещ - выраженный бентофаг, он питается, по преимуществу донными личинками насекомых и мелкими двустворчатыми моллюсками; синец потребляет планктонные организмы из открытой воды, а белоглазка собирает мелких ракообразных с листьев и стеблей водных растений. В результате устойчивость популяций, слагаемых стенобионтными видами, к колебаниям экологических факторов снижается, что отнюдь не противоречит эволюционной тенденции биосферы к возрастанию её устойчивости.

Именно через призму выделения главных направлений развития биосферы на Земле и элементарных эволюционных единиц этого уровня - биогеоценозов, как определенного класса экосистем, можно судить о филогенетических линиях эволюции таксонов. Макроэволюция - процесс формирования основной совокупности признаков нового крупного таксона (Северцов, 1990; Иорданский, 2001) или эволюция таксонов надвидового уровня (Тимофеев-Рессовский и др.,1977). Позиции разных ученых по этой проблеме условно можно выделить в три основных концепции: редукционизм, сальтационизм и интегратизм. Сторонники неодарвинизма отрицают качественные различия между микро- и макроэволюцией, последняя, по их мнению, не имеет никаких собственных эволюционных механизмов и полностью сводится (редуцируется) к микроэволюционным изменениям, являясь лишь их обобщенной картиной, рассматриваемой в широкой исторической перспективе. Сальтационная концепция рассматривает микро- и макроэволюцию как качественно различные, не связанные с собой процессы, происходящие на уровне видов; новые крупные таксоны возникают сразу - как новые виды, посредством особых механизмов видообразования, в основе которых лежат крупные системные макромутации (сальтации) предковых форм. Формирующаяся в настоящее время системная концепция выводит (интегрирует) макроэволюционные преобразования из микроэволюционных изменений; но признает существование специфических закономерностей на макроэволюционном уровне организации.

16. Сальтационная теория

Дарвин и его последователи считали, что возникновение любого сложного органа можно объяснить накоплением мелких наследственных уклонений (малых мутаций) у потомков под действием отбора в длительном ряду поколений от исходной предковой формы. Однако возникает вопрос: как может действовать отбор на начальных этапах формирования органов, когда новая структура еще слабо выражена и ее изменения не могут служить точкой приложения его действия? Едва ли начальные этапы формирования этих органов обеспечивали преимущество их носителям в борьбе за выживание. Для решения этой проблемы Ч.Дарвин в некоторых случаях шел на уступки ламаркизму - пытался привлечь "унаследование последствий употребления и неупотребления органов", например, для объяснения развития ассиметричных глаз у камбал или развития цепкого хвоста у южноамериканских обезьян.

Сторонники сальтационной концепции (Э.Коп, Р.Гольдшмидт, Ю.А. Филипченко, А.Б.Ивановский, Л.И. Корочкин и др.) считают возможным под действием макромутаций в онтогенезе особей внезапное, скачкообразное возникновение бесполезного органа, который затем мог "пригодиться" в определенных условиях и стать чертой приспособленности формы к изменившимся факторам среды. Иногда, по образному выражению Р. Гольдшмидта, эту концепцию называют "теорией многообещающих уродов" (hopeful monsters). Для ее подтверждения привлекаются палеонтологические данные (наличие разрывов в палеонтологической летописи) или последние открытия в области молекулярной биологии (эффект "прыгающей ДНК" - открытие мобильных генетических элементов (МГЭ), способных перемещаться внутри генома и горизонтальный (латеральный) перенос генетической информации между разными видами путем гибридизации или вирусной трансдукции, достоверно установленный у прокариот).

С другой стороны, сальтационнная теория противоречит основным положениям классической генетики и маловероятна с экологической точки зрения. Мутации гена с фенотипическим выраженным плейотропным действием по большинству признаков, как правило, летальны для их носителей, поскольку приводят к нарушениям нормальной интеграции организма на том или ином этапе онтогенеза. Маловероятно возникновение посредством крупной мутации такого нового фенотипа, который оказался не только жизнеспособным, но и плодовитым, а к тому же априорно приспособленным к каким-либо конкретным условиям существования. По образному высказыванию Б.М. Медникова (1976), такой "многообещающий урод" сравнивается с героем сказки, который, спрыгнув со шкафа, сразу оказался одетым в штаны, висящими на стуле.

Системная концепция объясняет возникновение сложных органов, характеризующих план строения нового крупного таксона, на основе интегрального взаимодействия преадаптаций (принцип Л. Кено) и мультифункциональности органов и систем: любой орган выполняет несколько функций, а его функциональные характеристики способны изменяться количественно (принцип А.Дорна). Эта концепция позволяет понять такие кардинальные моменты в эволюции животных, как выход позвоночных на сушу. Легкие, как органы дыхания атмосферным воздухом, конечности, обеспечивающие передвижение по суше, должны были возникнуть еще у водных предков наземных позвоночных как приспособления частного порядка. Древние пресноводные кистеперые рыбы (группа рипидистий) обитавшие в обширных пересыхающих водоемах тропического пояса, имели приспособление для дополнительного дыхания в виде выпячивания задней стенки глотки - примитивных легких. Такие дополнительные органы дыхания могли являться преадаптацией к переходу на воздушное дыхание у их потомков. То же надо сказать и о специфических конечностях кистеперых, обладающих выдвинутым скелетом, одетым мышцами. Такие конечности, присоединяющиеся к скелету с помощью базалий, подобных плечевым костям наземных позвоночных, обеспечивали передвижение по дну хищных кистеперых рыб с помощью сложно устроенных парных грудных и брюшных плавников бисериального типа, подстерегавших свою добычу, что также являлось преадаптацией к появлению конечностей рычажного типа у наземных четвероногих животных.

17. Направлена ли эволюция?

При рассмотрении направленности эволюции на макроэволюционном уровне с изменением объекта и масштаба времени меняется представление о факторах, определяющих направление филогенеза. Индивидуальная изменчивость остается вне рассмотрения. Организация особи представляется уже не фактором, обеспечивающим благодаря пластичности фенотипа более быструю и направленную адаптацию, а фактором, ограничивающим число потенциально возможных направлений филогенеза. Пластичность признаков определяется уже не широтой нормы реакции генотипов, а степенью их мультифункциональности. Основными ограничениями, препятствующими действию отбора по тем или иным функциям данной системы, являются координации - коррелятивные преобразования организации особи в ходе филогенеза, поддерживающие ее целостность (соотносительная изменчивость по Ч.Дарвину). Поскольку, например, жесткая защитная кутикула членистоногих затрудняет передвижение и рост, появление хитиновой кутикулы, сегментарной мускулатуры, членистых ног и процесса линьки взаимно обусловлено.

Новые таксоны надвидового ранга возникают на всех фазах адаптациоморфоза, в процессе дивергенции, начинающейся на внутривидовом уровне. При ранней и быстрой специализации формы в пределах своей адаптивной зоны формируются организационные предпосылки (преадаптации) для освоения новых адаптивных зон. Этому могут благоприятствовать изменения условий среды (например, потепление климата, ускоряющее смену поколений, увеличивающее давление отбора при повышении частоты мутаций) или использование свободных экологических ниш. Известны фазы ускорения эволюции, например, в триасовом и юрском периодах - для морских животных, в раннем третичном периоде - для птиц и млекопитающих. Именно усложнение среды обитания ведет к ароморфозам - происходящим в ходе филогенеза адаптивным преобразованиям организации, которые позволяют потомкам занять адаптивную зону, более широкую, чем у их предков. Становление ароморфоза - процесс, представляющий собой координацию признаков, которые обеспечивают адаптацию представителей таксона при расширении или смене своей адаптивной зоны.

Освоение новой адаптивной зоны ведет к адаптивной радиации осваивающего ее таксона, веер которой тем шире, чем шире осваиваемая зона. Адаптивная радиация означает дробление адаптивной зоны на подзоны и переход от ароморфоза к алломорфозу - эволюционную стабилизацию таксона, без усложнения или упрощения плана организации, при адаптации в зоне предков, либо смены адаптивной зоны на другую, но не более широкую, чем у предков. Алломорфная эволюция, связанная со сменой зон или адаптацией в уже занимаемой зоне, может происходить неограниченно долго.

Примером подобной эволюции могут быть селахии - наиболее древняя группа среди челюстноротых позвоночных. Примитивность организации акулообразных, выражающаяся в отсутствии окостенений осевого скелета, примитивности челюстного аппарата и черепа, отсутствии гидростатического аппарата, не помешали этим животным, которые освоили пелагиаль Мирового океана как активные хищники, продолжать эволюционировать в этой зоне. За время эволюции акул возникли костные рыбы, в море вселялись хищные рептилии - ихтиозавры и мозазавры, а затем зубатые киты. Однако конкурентоспособность акул оказалась настолько высокой, что они выдержали все эти вселения, а их численность и разнообразие в настоящее время, вероятно, не ниже, чем в палеозое и мезозое. Этому способствовал довольно сложный комплекс морфофизиологических преобразований: откладывание богатых желтком, меробластически дробящих яиц, живорождение плацентарного типа, развитие мозжечка и обонятельной доли переднего мозга, совершенствование жаберного аппарата и системы прикрепления челюстей. Все эти преобразования, несмотря на их сложность, нельзя считать ароморфозами - адаптивная зона селахий осталась неизменной. Нельзя их считать и признаками специализации, так как они не ведут к сужению зоны.

Если ароморфоз обязательно сменяется алломорфозом, то последний не обязательно сменяется специализацией. Сама специализация достаточно многообразна и может привести к трем последствиям: новому ароморфозу, персистированию или вымиранию таксона. Персистентные формы ("живые ископаемые") сохраняются при неизменных условиях среды у высоко адаптированных и к узким и специфическим условиям обитания представителей таксонов; примеры - кистеперая рыба латимерия, брюхоногий моллюск неопилина, хвойное дерево метасеквойя и др. Причина вымирания - несоответствие фенотипа условиям среды. К вымиранию таксона обычно приводит снижение мультифункциональности органов, определяющих специализацию по гипертрофированным или сверхспециализированным признакам. Исчезновению таких форм способствует, например, изменение климата, появление более конкурентоспособных видов или сокращение местообитаний. Это эволюционное правило еще раз подчеркивает, что направленный, иногда довольно жестко канализированный процесс эволюции - не детерминирован, не телеологичен и не финален.

В некоторой степени приближения процесс эволюции можно сравнить с рекой. Действительно, на сколько бы проток не развивалась "река эволюции" любого таксона, она всегда имеет "берега" - границы адаптивной зоны и "течет" эта "река" не для того, чтобы влиться в более крупный водоем, а потому что есть уклон местности. Эволюция - процесс вынужденный. Однако эта метафора не совсем точна: река течет по уже существующему руслу, тогда как каждая эволюционирующая популяция заново прокладывает свой путь. Русло реки представляет понижение, в которое впадают протоки. "Русло" эволюции, напротив, в силу дивергенции эволюционного процесса ветвится. Наконец, эволюция таксона создает не русло, т.е. понижение, в которое вливаются другие протоки, а некое препятствие, затрудняющее другим таксонам реализацию того же направления эволюции (Северцов, 1990).

Работы В. В. Меншуткина по машинному моделированию эволюции животных на основе наследственной изменчивости и отбора показали, вроде бы, неизбежность возникновения жизненных форм привычного для земных условий, узнаваемого облика. Однако не следует забывать, что в использованные модели были заложены сведения об облике и поведении земных животных, а также генетические и экологические факторы, апробированные в земных условиях. Таким образом, результаты моделирования чрезвычайно интересны: например, в одном случае модельные членистоногие были шестиногие, как насекомые, в другом - восьминогие, как пауки; в одном варианте реализации модели на сушу вышли четвероногие хищные позвоночные, с освобожденными передними конечностями, которые истребили все живое на суше, а потом - себе подобных, в другом случае обитателями суши стали шестиногие животные типа кентавров. Однако результаты моделирования не могут рассматриваться как доказательство копирования внеземными организмами своих земных экологических аналогов. Не случайно почти с равной степенью убедительности обладают изображения существ иных планет, в том числе разумных существ, предлагаемые, с одной стороны выраженными антропоцентристами И.А.Ефремовым и братьями Стругацкими, и, с другой стороны, С.Лемом, убежденным сторонником концепции бесконечного разнообразия форм жизни во Вселенной.

18. Фундаментальные сложности с проблемами происхождения жизни

Сложности с определением происхождения и сущности жизни вообще и "предмета биологии" в частности, связаны, видимо, с неправильным выбором места поисков. "Трудно ловить черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет" - гласит старинная китайская пословица. Начнем с того, что развитие представлений о предмете биологического исследования шло от организма "вверх", к надорганизменным сообществам, и "вниз", вплоть до атомно-молекулярного уровня. От типологии - к популяционизму и выше и от организма к молекуле. Второй путь в поисках определения жизни бесперспективен. Жива ли вирусная РНК, которую можно "размножать" in vitro, и вести при этом отбор на удлинение или укорочение ее нуклеотидной цепи? Едва ли. А что находится на другом конце пути - биосфера. Выше некуда, если оставить в стороне непроверенные, мягко говоря, представления о некой космической vis vitalis, одухотворяющей уже все Мироздание в целом. Возможно, определение жизни может быть получено через изучение биосферных процессов, через сравнение процессов, протекающих на поверхностях населенных и безжизненных планет. В такое определение войдут как частные приложения описания физико-химической деятельности жизни на молекулярном и макроскопическом уровнях, физиология организмов, популяционная биология и эволюционизм.

При сопоставлении основных положений классического дарвинизма и синтетической теории эволюции нередко забывается замечательный тезис Ч.Дарвина о том, что природа организма в явлениях изменчивости важнее природы условий. В одной из своих работ он прямо подчеркивает: "при определении характера вариации, организация или строение существа, испытывающего влияние, обыкновенно бывает гораздо более важным элементом, чем характер изменяющихся условий. Доказательством служит появление почти сходных изменений при различных условиях и появление различных изменений при условиях, по-видимому, одинаковых. Мы имеем еще лучшее доказательство в том, что близко параллельные разновидности часто получаются от самостоятельных рас или даже самостоятельных видов, а также в частом повторении одного и того же уродства у одного и того же вида" (Дарвин, 1941, с.478-479). К сожалению, эта мысль Дарвина (которую он сам считал важной, поскольку возвращался к ней в разных книгах) редко привлекала внимание ученых, что может быть связано с длительным доминированием в эволюционном учении генетико-экологического подхода, в котором при концентрации внимания на изменениях генофондов популяций природа организма оттесняется на второй план.

Непонимание этого положения Дарвина в человеческой деятельности проявляется повсюду: от содержания домашних животных до воспитания собственного потомства. Обычно считается, что главное для "братьев наших меньших" - это заботливый уход и хорошее питание, а "хорошая наследственность - дело наживное"?! Если же даже вполне беспородного поросёнка кормить на убой, да держать в чистом хлеву, то такая свинья из него вырастет, что залюбуешься. Пожалуй, вырастет. Но не лучший ли образчик мы получим, работая в тех же условиях с высокопородным животным? Правда, если последнее содержать в "скотских условиях" проку от него тоже будет немного.

Или взять всю систему образования, которая ориентирована на среднего школьника, студента, аспиранта? Известный армейский лозунг: "не можешь - научим, не хочешь - заставим" неплохо работает и в гражданских учреждениях. "В советской стране люди не рождаются, рождаются организмы, а людьми у нас становятся - учеными, рабочими, колхозниками, руководителями" - этот лозунг отца народов долго являлся "руководством к действию" в стране развитого социализма. Вместе с тем эти "организмы" уже сразу после рождения проявляют индивидуальность: по разному реагируют на окружающий мир, выражают свои эмоции, отдают предпочтение тем или иным играм. Можно по-разному относиться к основной идее социал-дарвинизма, о том, что биологическое неравенство людей (в конечном итоге) ведет к неравенству социальному, но не учитывать факта, что возникновение и становление многих социальных институтов (мораль, собственность, право, государство) имело биологические корни также неразумно. Человечество еще долго будет пребывать в состоянии собственной исключительности и независимости от биологических законов эволюции, если будет считать, что территориальность поведения животных - результат действия изменчивости и отбора, а территориальные споры между народами и государствами - следствие культурной эволюции социального общества.

Оценивая конкретное место идей Дарвина в совокупности современных эволюционных взглядов, нередко впадают в одну из двух крайностей: либо считают, что ныне теория Дарвина как таковая представляет уже только исторический интерес; либо, напротив, утверждают, что со времени Дарвина основы теории не претерпели существенных изменений. В действительности, как это нередко бывает, истина находится между этими крайними точками зрения. Новые открытия заставляют каждое новое поколение биологов по-своему воспринимать и трактовать закономерности эволюционного процесса. Однако создание целостной концепции эволюции, которая сможет заменить или дополнить основные положения неодарвинизма, пока еще дело будущего. Вместе с тем, несомненно, что магистральный путь развития эволюционной биологии лежит в русле тех идей и направлений, которые были заложены гением Ч.Дарвина.

Вариации смыслового содержания понятий "естественный отбор" и "борьба за существование" в постдарвиновской биологии

1. Первичные идеи, из которых исходил Дарвин

Смысловое содержание указанных понятий было первоначально очерчено уже почти полтора века назад в основном труде Ч. Дарвина. Именно эти понятия сыграли ключевую роль в обосновании идеи эволюции, в обосновании идеи развития мира живого. Мир живого не неизменен, он не всегда был таким, каким мы, люди, его застали! Некогда он был совсем не таким! Каким образом Дарвин обосновывает свою точку зрения? Как известно, он начинает с рассмотрения того, что обозначает словами "искусственный отбор" (artificial selection). Смысловое содержание этого понятия было хорошо знакомо не только селекционерам по профессии, но и всем простым смертным - чуть ли не все они в обыденной, повседневной жизни (сознательно или бессознательно) прибегают к его процедурам. Точно также практически всем хорошо известны и плоды искусственного отбора - одни предпочитают иметь дело вот с этими породами одомашненных животных и растений, а другие - вот с этими. Выведение же пород совершалось и совершается под "мудрым руководством" человека, существа высшего, превосходящего всех прочих тварей как раз по тому параметру, который не так давно биолог К. Линней в своей классификации всех обитателей Земли и принял за самый характерный (отличительный), и "обозвал" человека - homo sapiens. Применительно к бытию одомашненных животных и растений заботу об их "безбедном" существовании человек берет на себя - именно он выступает регулятором этого процесса даже тогда, когда и не ставит перед собой задачу выведения новых пород. Человек заботится о прокорме своих питомцев, помогает им в борьбе с их "врагами" (в частности, с паразитами), смягчает неблагоприятные воздействия абиотического происхождения (оберегает от холода, засух и прочих невзгод), короче, создает им более комфортные условия для выживания. Нередко действия человека по выведению новых пород вносят лишь временные возмущения в их бытие. Практически все сорта, полученные в свое время новаторскими методами И.В. Мичуриным, сегодня вернулись "на исходные позиции". Вот эту-то исходную "модель" бытия одомашненных животных и растений Дарвин и "опрокидывает" на "дикие" (в отсутствие человека) условия бытия мира живого. При этом ключевая роль в объяснении переходит от понятия "искусственный отбор" к понятию "естественный отбор" (Natural Selection).Такая "проекция" одного на другое оказалась вполне приемлемой для стиля мышления его современников, хотя бы вот почему. Для словосочетания "Natural Selection" (наиболее точно по-русски оно, на наш взгляд, должно было бы звучать так: "Отбор, осуществляемый Природой") Дарвин использует прописные буквы, что вполне в духе его времени!. Этим самым Дарвин как бы дает понять: в данном контексте слово "Природа" вполне можно считать синонимом слову "Бог". Как видим, это вполне созвучно представлению: искусственный отбор делается человеком, сотворенным "по образу и подобию Божию", т.е. как бы наместником Бога на Земле! Видимо, не желая "дразнить гусей", в пяти прижизненных (за исключением первого!) изданиях "Происхождения видов:." Дарвин, подводя итоги, роняет такие слова: ":Творец первоначально вдохнул (жизнь) лишь в одну или немногие формы:". Другими словами, Творец как бы придал "первотолчок" эволюции, а далее она покатилась уже по законам природы:(Как это напоминает истолкование Ньютоном "начала" функционирования Солнечной системы"!) Так или иначе, идея естественного (в качестве формы инобытия искусственного) отбора была воспринята общественным мнением почти что безболезненно, хотя идее эволюции в целом и пришлось преодолевать устоявшиеся представления - люди, как правило, нелегко расстаются даже с предрассудками, в особенности, если последние владели их умами веками, а то и тысячелетиями. В частности, с незапамятных времен натуралистов (вслед за поэтами?) восхищала "мудрость" устройства (организации) как мира живого в целом, так и каждого из его обитателей в отдельности. Сколько волнующих, задушевных слов было сказано о красоте, гармонии, порядке, совершенстве живой природы! Так естественно было думать, что гармония (верх совершенства) - это как бы нечто единственное в своем роде. Скрепя сердце, еще как-то можно было допустить возможность совершенства, так сказать, в нескольких вариантах (находки палеонтологов однозначно свидетельствовали о существовании некогда животных, ныне вымерших). Знаменитейшему биологу Ж. Кювье пришлось предположить существование нескольких резких (в результате катастроф) изменений флоры и фауны (в сущности, если перейти на язык теологии - нескольких актов творения). Совершенно немыслимой казалась идея о том, что гармония может иметь место в ходе перманентных подвижек, в ходе постепенных и непрерывных изменений, в ходе, так сказать, ползучей эволюции.

Помимо этого, идея эволюции предполагала и существование, как стали позже выражаться, биологического прогресса, т.е. движения как бы снизу вверх. Против такого рода представлений протестовал, казалось, даже сам язык. Указывая на происхождение чего-либо, римляне в свое время использовали, напр., глагол descenderе, буквально означающий - нисходить, опускаться. В те времена и генеалогическое древо было принято рисовать разветвляющимся сверху вниз, т.е. как бы опускаясь от "высшего" (предков) к "низшему" (потомкам).

"Опрокидывание" идеи искусственного отбора на мир дочеловеческой природы, в логическом, чисто интеллектуальном плане не вызывала особых возражений. Более того, она как бы даже льстила людям! Она не только хорошо совмещалась с обыденной практикой людей по совершенствованию пород одомашненных животных и растений, но и позволяла мнить себя если и не со-авторами, не со-творцами, то хотя бы продолжателями дел самого Господа Бога! Существенно труднее "ложилась на душу" другая основная идея - идея борьбы за существование (struggle for existense), хотя и она также была позаимствована вроде как из мира социального. Дело в том, что своим обратным отсветом эта идея очень даже затрагивала нравственные чувства людей, их глубинные эмоции.

2. Социальные аспекты в теории Дарвина

Еще в период формирования концепции (в 1834 г.!) Дарвину "под руку" подвернулась довольно сомнительная по своему идейному багажу работа Т.Р. Мальтуса "Опыт о законе народонаселения:.." (1798). Последнюю может и есть основания считать первой ласточкой нарождающейся конкретной (не "философской") науки о мире социального, названной позже О. Контом социологией. В этой работе Мальтус стремится выдать за всеобщий закон бытия утверждение: причины бед неимущих слоев населения заключаются в том, что рост их численности не может быть обеспечен ограниченными ресурсами природы. А потому - неизбежна и борьба за существование.

При раскрытии механики протекания эволюции Дарвин в "Происхождении видов :" посчитал уместным (так сказать, в благодарность "за подсказку") сослаться и на эту книгу. Мальтуса действительно можно упрекнуть за "глубокую низость мысли" (К. Маркс) в истолковании социальных бед, а Дарвина вряд ли уместно похвалить за ссылки на "исследования" подобного рода. Однако, мысль о том, что потенциал размножения живых существ любого вида существенно превосходит наличные ресурсы для их пропитания, можно считать достаточно верной. В силу ограниченности ресурсов последние вынуждены вступать в борьбу за существование. И не только за место под Солнцем - главном источнике энергии. Все живые существа вступают в борьбу и между собой. В пылу борьбы не исключен и обмен "ударами ниже пояса"! Именно борьба и порождает отбор (выживание "избранных", "наиболее приспособленных", в просторечии - "сильнейших").

Живая природа так прекрасна, в ней явно видна гармония! Да, кончено же, и гармония, как говорится, "требует жертв" (кошки созданы для поедания мышей, а мыши - чтобы было чем питаться кошкам). Хищничество - увы! - имеет место в мире живого. Но ведь это, - скорее, лишь прискорбное исключение! А что же предлагает мистер Дарвин?! Перманентная "война всех против всех" (Т. Гоббс, "Левиафан") провозглашается в качестве нормы бытия мира живого! Возвышенное (свойственное лишь человеку) ведет свою родословную от низменного?! Нонсенс! Не спасало положения и разъяснение Дарвина: термин "борьба за существование" он употребляет "в широком и метафорическом смысле". Это следовало понимать так: термин предполагает существование и симбиоза (так сказать, мирного сосуществования) и даже прямой взаимопомощи в образе жизни братьев наших меньших. Дарвин в обоснование этой мысли приводит множество ярких примеров, свидетельствующих о существовании и взаимопомощи в мире живой природы. Тем не менее, дарвиновское обоснование идеи эволюции у многих оставляло ощущение: если в живой природе царит борьба за существование, то, следовательно, ее бытие в своей основе аморально! А неприятно это потому, что, как полагает мистер Дарвин, именно из такого мира и вышел человек.

Взгляд со стороны (с высот ставшего уже достаточно автономным социального бытия) уже успел сформировать у людей благоговейное отношение к живой природе в целом. Конечно, от нее можно было ждать и всяких там каверз (налеты саранчи, вытаптывание посевов, вырезание овец волками и т.п.). Но, напр., травля тех же волков (лис, зайцев и т.д.) собаками (как и вообще любая охота!) испокон века считалась естественнейшим "ответом", а помимо этого и отличнейшей забавой, потехой, делом вполне морально оправданным для самого правоверного христианина. (Кстати, и сам Дарвин был страстным любителем охоты на уток, особенно, в молодые годы, т.е. тогда, когда готовил себя к духовному званию). А уж убить какого-нибудь там гада (змею, напр.) вообще считалось чуть ли не долгом, во всяком случае, делом вполне богоугодным. Что позволено Юпитеру, то не позволено быку!

Именно это чаще всего оказывалось "красной тряпкой", вызывавшей ярое неприятие не только в стане теологов и гуманитариев, и вообще в среде, просто, как было принято тогда выражаться, образованных людей. Удивительно ли, что эта проблема выплеснулась и на страницы художественной литературы второй половины Х1Х века. Так во многих романах Ф.М. Достоевского сквозит довольно едкая ирония в адрес борьбы за существование. Еще бы, ведь эта идея явно противоречит основным заповедям Христа!

Уж кто-кто, а Дарвин, надо полагать, четко видел и слабые места своей концепции! В частности, вряд ли для него было секретом, что под поверхностью идеи борьбы за существование таилось немало "подводных камней". Последние неизбежно вышли бы наружу при развертывании концепции во всей ее полноте. Может быть, именно поэтому она "со скрипом" входила в умы и профессиональных биологов?

Возможно, предвидя трудности принятия общественным мнением идеи эволюции, идею борьбы за существование в своем обосновании ее "механики" он отодвинул на второй план. В дальнейшем предлагалось, в частности, такое разделение "сфер влияния" этих понятий: "борьба за существование" характеризует сам процесс взаимодействия живых существ, а "естественный отбор" указывает на его результат (выживание "наиболее приспособленных"). Такое разграничение эвристически, может быть, и не совсем бесполезно, может быть, представляет собой, как ныне любят выражаться, шаг в правильном направлении. Некоторые из эволюционистов, тем не менее, не вполне приемлют такое разграничение, ссылаясь, в частности, на такие соображения. Сам Дарвин, дескать, отдавал предпочтение понятию "естественный отбор", именно его введя в название своего главного труда - "Происхождение видов путем естественного отбора", а не "путем борьбы за существование"! Некоторые не прочь указать на то, что понятие "борьба за существование" почерпнуто Дарвином из не совсем чистого источника (или - оно вообще "из другой оперы"!). Указанное разграничение представляет собой, на наш взгляд, лишь первый шаг в правильном направлении. Он выражает подвижки в стиле мышления эволюционистов в постдарвиновские времена, когда проблема эволюции начала представать перед ними более объемно, в единстве множества ее граней.

3. Дарвин пытался приспособить теорию эволюции к менталитету своих современников

Как с высоты протекших полутора веков оценивать свершенное Дарвином? Некоторые склонны думать, что Дарвин раз и навсегда заложил фундамент и возвел стены здания эволюции! Общая планировка здания готова и менять здесь нечего! Его последователям осталось лишь возвести крышу и закончить внутреннюю отделку: Подобного рода восторженность вряд ли может быть полезной для дела. Позволим себе отметить хотя бы следующее.

В справедливости идеи эволюции самого себя Дарвин "убедил" уже давно. Но почему же он до последнего оттягивал публикацию своего труда? Не потому ли, что сам-то он ощущал незавершенность своего обоснования идеи эволюции? Он, надо полагать, ясно ощущал, что ему не удалось еще найти удовлетворительного объяснения многих (или, хотя бы некоторых!) моментов протекания эволюции. Достаточно напомнить хотя бы о так называемом "кошмаре Ф. Дженкинса", мучившем его до конца дней. Другими словами, свою концепцию в душе он, видимо, продолжал считать, по меньшей мере, "сыроватой":Ему ли было не знать, что сама по себе идея эволюции далеко не нова. Вместе с тем, он не мог не чувствовать, что ее флюиды стремительно насыщали атмосферу, и уже нельзя было не слышать первых предгрозовых раскатов грома. Мало того, что еще его дед - Эразм - предпринял попытку развернуть идею эволюции в концепцию, а тут еще и публикация А.Р. Уоллеса:Позже выяснилось, что у Дарвина было, по меньшей мере, три предшественника, пытавшихся обосновать идею эволюции практически в тех же терминах!

Разумеется, большинство современников Дарвина продолжали веровать в справедливость библейской версии - все твари сотворены Господом Богом в готовом, совершенном виде, в том самом, в котором каждый из нас и зрит их воочию. Но менялся менталитет! Эпоха нуждалась в обосновании хотя бы самой идеи эволюции, нуждалась в решении этой проблемы хотя бы, как говорят физики, в первом приближении. (Таков, кстати, магистральный путь становления естественнонаучных теорий!). Эпоха медленно, но верно подходила к порогу переворота в воззрениях людей на самих себя. И Дарвин - есть основания полагать - прекрасно понимал, что делать это надо предельно осторожно.

Дарвин, надо думать, хорошо знал образ мысли ("подноготную" менталитета) своих современников. Атеистов к середине Х1Х века набиралось не так уж и много, особенно в Англии, привыкшей чтить традиции. Будучи человеком деликатным, Дарвин не мог не считаться с представлениями своих знакомых (в том числе и профессиональных биологов), родственников и даже членов своей семьи. Он не мог не отдавать себе отчета в том, что он замыслил поистине коперниковский переворот в воззрениях людей на самих себя (а времена переворотов в Англии уже миновали!). В чем же проявилась его осторожность в обосновании своих - потрясающих основы! - представлений?

Рискнем предположить, что свою основную цель Дарвин видел не столько в том, чтобы поразить современников совершенством своей концепции, сколько в том, чтобы хотя бы убедить их в существовании эволюции. Опубликование Дарвином своего основного труда породило весьма жаркие дискуссии. И это, надо думать, не было удивительным для самого "возмутителя спокойствия"! Дискуссии на эту тему не утихли, кстати, и по сей день. А вот этому вряд ли стоит удивляться нам с вами! И дело не столько в том, что переворот в воззрениях людей на самих себя оказался настолько радикальным, что существенно превзошел по своим последствиям содеянное и самим Коперником, и его великим последователем - Ньютоном. Дарвину удалось внушить людям мысль: мир живого возник на Земле естественным путем! Он изменялся во времени в таком направлении, что в результате эволюции - и опять же естественным образом! - возникли и мы, люди, в качестве, так сказать, ее завершающего звена.

Свою концепцию Дарвин изложил применительно как бы к "серединке" процесса эволюции на Земле, но и не привязывая ее истолкование к какой-нибудь конкретной геологической эпохе. Точнее, пожалуй, было бы так сказать: обосновал протекание элементарного шага эволюции. Другими словами, он обходит стороной проблемы возникновения Жизни (правда, как отмечалось выше, не без ссылки на "первотолчок" со стороны Бога: но это, скорее, "для приличия") и антропогенеза (перерастания эволюции в историю). И это естественно! Очень уж "туманными" выглядели эти проблемы в его время! К тому же "механику" элементарного шага эволюции он изображает, скорее, применительно лишь к оккупантам нижних ступенек "лестницы существ" (задолго до Дарвина биологи строили эту самую "лестницу", на нижнюю ступеньку помещая какую-нибудь там инфузорию, а венчали ее, разумеется, представителем вида homo sapiens). Это позволило ему абстрагироваться от целого комплекса еще более "туманных" проблем, связанных с истолкованием роли ментальных факторов в "механике" эволюции.

Повторимся, в концепции Дарвина остались "до конца" не проясненными довольно много моментов, связанных не только с объяснением "механики" протекания эволюции, но и "механики" функционирования мира живого (а эта проблема неизмеримо более сложная, чем функционирование, допустим, Солнечной системы, столь блестяще решенная Ньютоном). И, тем не менее, идея эволюции продолжала укреплять свои позиции.

Дарвину пришлось строить свою концепцию почти что в полном информационном (знанийном) вакууме о бытии мира живого. Естественно, что при этом пришлось прибегать к понятиям, доступным, можно сказать, в первую очередь обыденному мышлению, не привыкшему подниматься до высот абстрактности, а значит, и точности, строгости аргументации, уже достигнутой в более продвинутых науках, напр., физике. Приходилось начинать с того, "что было". Отсюда и излишне широкий, доходящий нередко до уровня собственно метафор, спектр смыслового содержания ключевых понятий. Это говорится отнюдь не для предъявления претензий Дарвину! Вполне естественно, что, заставив современников взглянуть на мир живого "другими глазами", он этим самым инициировал мощную волну попыток истолковать механику протекания эволюции в более строгих и точных понятиях. Последователи Дарвина начали более придирчиво, более детально, конкретно, более внимательно присматриваться ко многим нюансам протекания эволюции, к динамике (выявлению ее движущих сил или факторов, как стало принятым выражаться в более поздние времена) ее элементарного шага (переходу от одной стадии к другой).

Принятие идеи эволюции поставило в повестку дня великое множество проблем, представших перед умственным взором биологов. Большинство из них ранее просто не вставало и не могло вставать до признания самой идеи эволюции! Творчество Дарвина вызвало, можно сказать, прорыв плотины и в образовавшийся проран хлынуло такое множество более "мелких" (в сравнении с идеей эволюции в целом) проблем! Началась "цепная реакция"! Такое с неизбежностью случается в ходе всех научных революций (в ходе смены парадигм, как любят выражаться методологи науки). В этом мутном потоке мелькало и множество довольно "сырых", а то и просто "завиральных" идей и "теорий". В лексикон биологии вводилось множество новых понятий: эктогенез, автогенез, ортогенез, зачатковая плазма, ядерное вещество, наследственная субстанция, мутация, ген и т.д. и т.п. Многие из них сохранились лишь в истории биологии, а некоторые позднее прочно укрепили завоеванные позиции. Немало всякого рода перегибов, заскоков (о стоящих гипотезах в данном контексте пока нет нужды и заикаться!) было связано и с попытками дать иную интерпретацию и ключевым понятиям Дарвина. Так "любимый" лысенковцами А. Вейсман предложил распространить принцип естественного отбора на процессы, протекающие внутри организма (кстати, и до него кое-кто вел речь о "борьбе частей" и "тканевом отборе" применительно к процессу индивидуального развития). Согласно Вейсману органы, ткани, клетки и даже отдельные молекулы борются из-за пищи, и в этой борьбе побеждают более сильные, активно функционирующие части, тогда как бездеятельные атрофируются. (Заметим для последующего, что во всей этой фразеологии явственно ощущаются следы аргументации Ж.Б. Ламарка). Предварительно обратим внимание также и на то, что мысль Вейсмана движется в направлении, некогда намеченным самим Дарвином. (Имеется в виду введение Дарвином понятия "половой отбор", явно уклоняющемся в своем смысловом содержании от более общего понятия "естественный отбор", но подробнее об этом несколько ниже).

Мало этого, в моду начали входить и идеи Ламарка, в формах так называемых механо- и психоламаркизма. Еще при жизни Дарвина английский писатель С. Батлер упрекал его в том, что он, дескать, "вышиб мозги" из живой природы. Все эти (и многие другие) попытки "усовершенствовать", "дополнить", "уточнить" и т.д. учение Дарвина явно свидетельствовали о наличии в нем, скажем так, массы "недоделок". Надо думать, сам он сознательно обошел многие "острые углы" эволюционной теории. Наверняка Дарвина не следует упрекать за это, а видеть в этом, скорее, проявление его мудрости. "Очень даже может быть", что он осознанно оставил за пределами обсуждения многие "скользкие" (философские?) проблемы, недоступные проверке и требующие осторожного, неторопливого, обстоятельного осмысления по мере накопления недостающего фактического материала. Дарвин, на наш взгляд, не мог не осознавать, насколько скудны были тогда сведения о многих сторонах функционирования мира живого, насколько мало было известно о конкретных этапах его изменения во времени (неполнота палеонтологической летописи).

Эпоха "бури и натиска" (конец ХIХ - первая треть ХХ вв.) постепенно изживала себя, "поэзия" вольного полета мысли постепенно сменялась суровой "прозой". Впрочем, в нашей стране эта эпоха (надо признать, далекая от "поэзии"!) растянулась еще не на одно десятилетие. С конца 30-х годов у нас набирала силу так называемая мичуринская биология, фактическим вождем и идеологом которой (прикрываясь именем действительно талантливого селекционера-самоучки) стал Т.Д. Лысенко. И только 1969 г. можно считать переломным. В этом году вышли в свет работы И.И. Шмальгаузена (См. 2) и Н.В. Тимофеева-Ресовского, Н.Н. Воронцова и А.В. Яблокова (см. 3). Отметим попутно, что в этом же году С.С. Шварц высказал идею об эвристичности дальнейшего синтеза теории эволюции с экологией (см. 4). Замечательные работы! Впрочем, справедливости ради, нельзя не отметить, что "на лице" и этих работ запечатлелись "рубцы" ("родимые пятна"?) прежней эпохи, винить в которых лично Лысенко было бы не вполне справедливо. Прорыв за узкие горизонты лысенковщины обратно к научной теории эволюции был совершен чудом выжившими "зубрами". Они знавали и лучшие времена (их творческая деятельность начиналась еще в русле великой отечественной биологии в лице В.И. Вернадского, Н.И. Вавилова и др.), но вынуждены были прозябать в смрадной атмосфере лысенковщины. Не будем, однако, упускать из виду, что указанный возврат (ренессанс?) совершался в эпоху диктатуры диалектического и исторического материализма. Именно из этого источника Лысенко черпал свои идеи и, надо признать, с ловкостью завзятого софиста искусно жонглировал ими. К сожалению, не все суждения и оценки указанных авторов сегодня можно считать вполне корректными - им не к кому было апеллировать, кроме как к авторитету Дарвина (а мы все еще, надо признать, не отвыкли от поклонения авторитетам!). Из философов изживанию лысенковщины более всего способствовала деятельность И.Т. Фролова. Новому поколению эволюционистов, естественно, требовалось время для нового разгона, для наверстывания упущенного, для концептуальной и философской "линьки". Вернемся, однако, к анализу развития биологии в целом.

После эпохи "бури и натиска" развитие эволюционной биологии было, на наш взгляд, связано с последовательными синтезами дарвиновской концепции с доктринами и разделами биологии, сделавшими в ХХ в. резкий рывок вперед в своем развитии. При этом в единое целое оказывались увязанными представления о структуре, функционировании и развитии (Надо заметить, шаг в этом направлении был впервые сделан в учении Дарвина, хотя такое утверждение и грешит некоторой натяжкой).

4. Восприятие теории эволюции ближайшими последователями Дарвина

Биология начиналась в качестве науки собирательной и описательной. Сначала стремились провести как бы "перепись" всех агентов мира живого, для чего и составлялись коллекции всяких там былинок-травинок, жучков-паучков, букашек-таракашек. Перспектива биологам виделись в построении, так сказать, целостной картины мира живого. Современная биология насчитывает более 10 млн. видов живых существ, обитающих на Земле. Разумеется, во времена Дарвина их насчитывали поменьше, но и тогда мир живого буквально поражал воображение своим разнообразием. Со временем ракушек-зверушек набиралось все больше и больше, приходилось коллекцию как-то упорядочивать, систематизировать. На основе чего? На основе выявленной "на глазок" степени сходства -- различия в строении (структуре) тел каждой впервые открываемой биологией "скотинки". По мере обнаружения каждого нового экземпляра производилась его "прописка" в подходящей рубрике (категории) систематики. Другими словами, осуществлялось распределение по соответствующим видам, родам, семействам и т.д. (Это, кстати, вполне можно считать началом теоретизации биологии!). Разработать достаточно строгие критерии классификации на основе знаний лишь структуры живых существ, естественно, не удавалось. Картина мира живого в итоге получалась расплывчатой, размытой, а главное - всегда оставалось ощущение ее субъективности, условности, если не сказать, произвольности.

Факт такого разнообразия после публикации концепции Дарвина предстояло как-то объяснить теперь уже с высоты идеи эволюции. Утверждение идеи эволюции вроде как обещало сделать картину однозначной, строгой, окончательной. (Хотелось бы обратить внимание также и на то, что даже в название своей основной работы, не говоря уже о содержании, Дарвин, следуя традиционному стилю мышления эпохи, включает одну из самых элементарных категорий систематики - категорию вид). Действительно, усмотрение (хотя бы всего лишь предполагаемой) родословной (кто от кого произошел) существенно снижало условность прочерчивания каждой из веточек "древа жизни" (заметим, этот образ являлся чуть ли самым ходовым). Но Х1Х век так и не привел к достижению желанной цели.

С дарвиновских времен понятие "эволюция" стали употреблять в основном применительно к историческому развитию мира живого в целом. Это же самое на языке систематики частенько характеризуют понятием "филогенез", имея в виду изменение видов, родов, семейств, отрядов, классов, типов, царств во временных рамках геологических эпох. Постепенно такое видение эволюции стало все меньше удовлетворять биологов. Попытаемся наметить некую общую тенденцию в развитии эволюционных исследований.

ХХ век перестал нуждаться в обосновании идеи эволюции, выросло поколение биологов, воспринимавшее идею эволюции в качестве факта. Биологию ХХ в более всего начинают интересовать не столько проблемы эволюции (в особенности, если они ставятся "в лоб"), сколько проблемы функционирования мира живого. В этом случае бытие мира живого "рисовалось" как бы в синхронном "разрезе" (т.е. в плане функционирования мира живого). Разумеется, продолжались исследования мира живого и в диахронном, собственно эволюционном плане, в плане "перехода" от одного вида к другому или нескольким (т.е., так сказать, в дивергенции, в расхождении). Это и давало - в конечном итоге - возможность теоретического воспроизведения так называемого "древа жизни", точное построение которого нередко считалось пределом устремлений биологии. И, тем не менее, развитие все более начиналось рассматриваться в качестве "продолжения" функционирования.

Э. Майр имел все основания утверждать, что биология ХХ в. разделилась на эволюционную и функциональную. Конечно же, интенсивно продолжались и работы по заполнению "белых пятен" палеонтологической летописи (диахронный аспект бытия мира живого) К этому хотелось бы еще добавить: развитие и той, и другой не могло осуществляться без выявления того, что скрывается "за спиной" термина "структура". (Заметим еще раз, "древо жизни" вырисовывали в былые времена лишь на основе выявления структуры).

Истолкование эволюции в терминах систематики, столь характерное для биологии конца Х1Х - начала ХХ вв., медленно, но верно начинает уступать место истолкованию эволюции в терминах концепции структурных уровней, предпочитающей представлять мир живого в виде иерархически субординированных систем. В результате бытие мира живого оказывалось эвристичнее "разглядывать" не столько сквозь "призму" категорий систематики, сколько сквозь "сетку" представлений об уровнях его организации. (Чаще всего предлагагался такой их перечень: клетка, орган, организм, популяция, биогеоценоз, биом, биосфера. Этот перечень, разумеется, не правомерно считать полным и окончательным). На каждом из этих уровней живое предстает в качестве системы. Понятие "система" выходит на первый план, вовлекая за собой длинный ряд понятий, характеризующих ее специфику. "Системное" истолкование эволюции, заметим, отнюдь не исключает "досистемного". "Пересекаясь" где-то в районе организменного и популяционного (по терминологии систематики - видового) уровней они, скорее, дополняют друг друга. Применительно в основном к этому району Дарвин, кстати, и обосновывал факт существования эволюции.

Представления о системах такого рода стали выступать как бы "ядрами конденсации" в основном для вновь добываемого биологического знания. Адекватной трансформации подвергалось и знание, которое ранее распределялось по полочкам длинного ряда дисциплин, порожденного всей прежней, довольно извилистой историей становления биологии как науки.

В исследовании "малых" биосистем (клетка, орган, организм) биология все теснее начинает сотрудничать с химией и физикой, не брезгая и использованием аппарата математики. Это дает мощнейший толчок к развитию не только традиционной физиологии, но и накопления знаний в рамках так называемой молекулярной биологии. Сюда же можно причислить и достижения в рамках генетики, науки о свойствах элементарных образований, ответственных за трансляцию "детям" признаков "родителей". В результате былая пропасть между живым и неживым начинает интенсивно заваливаться с обеих сторон обильнейшим - конкретным! - фактическим материалом.

5. Переход к "теоретической биологии"

Почти в том же 1969 г. был брошен клич: "Создать теоретическую биологию!", т.е. нечто подобное теоретической физике, как известно, широко использующей язык математики. Призыв, брошенный К.Х. Уоддингтоном (см. 7), не остался "гласом, вопиющего в пустыне" - определенные, пусть и скромные подвижки в этом направлении были сделаны. Тем не менее, придется признать, что до уровня возможностей небесной механики биологии и сегодня столь же далеко, как и во времена Дарвина. Впрочем, использование языка математики для расчета взаимоотношений типа "хищник - жертва" (30-е годы ушедшего столетия) можно считать революционным достижением в раскрытии механизмов функционирования мира живого.

Возможности подобного рода исследований (в частности, методов математического моделирования) резко расширяются в условиях стремительного совершенствования вычислительной техники. В мире живого действуют силы разной природы, да к тому же их великое множество. Ни кто из биологов (включая и Дарвина) никогда даже и не думал ставить перед собой задачу, допустим, такого рода: можно ли вычислить шансы на выживание вот этой особи (вида) вот при такой вариации вот этого признака! Помимо всего прочего при постановке такой задачи нужно было бы учесть значение этого признака в его соотнесенности со всеми остальными, определяющими "лицо" (своеобразие) живого существа этого вида. Выживание каждого зависит еще и от массы факторов абиотической (неживой) природы. К тому же все эти факторы (воздействия) непрерывно флуктуируют, констелляция (сочетание) их чуть ли не в каждый момент может оказаться запредельной для выживания. Без соотнесения со всеми остальными любой из признаков совершенно немыслимо квалифицировать в качестве полезного или вредного. Строго говоря, это было бы весьма опрометчиво делать даже по отношению к тем, которые мы (люди) высокомерно называем рудиментами, т.е. якобы уже отжившими свое, отмирающими, утратившими свою полезность. Мы указали лишь на малую часть того, что надо было бы учесть при рассмотрении проблемы выживания гипотетической особи (вида) в рамках функционирования мира живого.

Впрочем, Дарвин принимает во внимание лишь вариации в организации живых существ, но в свою аргументацию он не включает представления о самой этой организации (структура + функционирование). Сказанное, разумеется, не означает, что он не "видит" различий в организации живых существ разных видов - это-то, как говорится, и ежу понятно. Видение различий проявляется в использовании хотя бы понятия "высота организации", но это понятие у него не поднимается выше уровня здравого смысла. Если воспользоваться языком математики, то можно сказать, что Дарвин принимает во внимание лишь дифференциал (dx), приращение (?x) функции (т.е. нечто относительное), как бы не считая нужным учитывать еще и абсолютное значение самой этой функции ?(x). Применительно к уровню здравого смысла, на котором ведется обсуждение проблемы и не возникает нужды что бы то ни было говорить о самой этой функции (функциональной зависимости). Перед Ньютоном, заметим для сравнения, стояла существенно более простая задача - увязать траекторию движения планеты с действием всего лишь одной-единственной силы, а зависимость между искомыми величинами выражалась довольно простой (в математическом смысле) функцией. И, тем не менее, рассчитывать на подлинный прорыв в теоретизации биологии имеет смысл, на наш взгляд, лишь тогда, когда эти устремления будут органично сочетаться с модернизацией концептуального аппарата биологии.

Первую значимую подвижку в указанном направлении уместно связывать с насыщением ее данными генетики (см. 6). В результате синтеза с последней в конце 30-х годов прошлого века сформировалась так называемая синтетическая теория эволюции (СТЭ). Однако, нельзя не отметить и такого обстоятельства. СТЭ абстрагируется от идеи борьбы за существование! Для нее популяция - это всего лишь носитель (хранилище) генофонда. Кто-то из эволюционистов "старого закала" ехидно, но точно подметил: особи в СТЭ предстают в качестве всего лишь семенных мешочков (емкостей репродуктивного материала). В результате, во многих сводках по теории эволюции борьба за существование не особо принимается во внимание, а естественный отбор изображается чаще всего в качестве некоего механизма, лишь перемешивающего ("свободное скрещивание"!) генетический материал, накопленный популяцией.

6. Понимание эволюции как борьбы всех против всех

"Системное" истолкование эволюции хотя бы применительно к "нижним" уровням организации живого не могло не бросить обратный отсвет на понимание и эволюции в целом. В результате меняется смысловое содержание, в частности, и рассматриваемых нами понятий "естественный отбор" и "борьба за существование". Попытаемся отметить хотя бы наиболее важные модификации в указанном направлении.

Все большее внимание биологов начинает привлекать проблема функционирования макробиосистем - популяций, биогеоценозов (БГЦ) и т.д. И здесь биология начинает устанавливать более тесные контакты с широким комплексом наук о Земле (геологией, геохимией и т. д.), фиксируя своеобразие Жизни применительно к суше (разным континентам) и Мировому океану. Везде Жизнь ухитряется выкачивать энергию из нежити (неживой природы), т.е. живет как бы за счет нежити, "эксплуатирует" ее. Ну да Бог с ней, с нежитью - ей от этого "не жарко и не холодно", не больно и даже не обидно.

На этом фоне очень своевременной выглядит идея об эвристичности дальнейшего синтеза теории эволюции с данными биогеоценологии или экологии, высказанная С.С.Шварцем опять же в 1969 г.. По логике этого предложения напрашивалось такое соображение: смысловое содержание дарвиновского понятия "естественный отбор" было бы эвристичнее истолковать как проявление саморегуляции в первую очередь такой макросистемы как биогеоценоз (4). Конечно же, всей суммой своих составляющих Природа регламентирует общий ход борьбы за существование каждого вида, каждой особи. Как известно, словами "Natural Selection" Дарвин в свое время и обозначил весь спектр факторов (как биотической, так и абиотической природы), сказывающихся на эволюционной судьбе вида. Разумеется, все со всем связано:.Однако, наполнение термина "естественный отбор" столь всеобъемлющим смысловым содержанием оказывалось на поверку, скажем так, излишне "широкозахватным", неимоверно усложняющим задачу.

Присмотримся внимательнее к функционированию БГЦ. БГЦ - очень сложное образование, однако, простоты ради, будем представлять его в виде последовательности ("цепочки") экологических ниш (грубо говоря, "кормушек"), в определенном смысле замыкающихся. Круговорот вещества и энергии в БГЦ начинается с поглощения растениями вещества почвы и энергии Солнца. Макрозвенья указанной цепочки: почва - растения - травоядные - хищники - (микро- и) макроконсументы, питающиеся падалью, мертвечиной и в конечном итоге возвращающие обратно в почву то, что из нее было взято в начале цикла.

Изложенное на языке физики (или физиологии; кстати, может быть, указанный круговорот вещества и энергии в рамках БГЦ также уместно считать своего рода физиологией?) это круговращение выглядит вполне пристойно. Но если со всего этого снять покрывало эвфемизма и называть вещи своими именами, то дело будет выглядеть вот как. Каждый из обывателей БГЦ кого-то ест (кушает или жрет - выбирайте, что вам больше нравится), т.е. каждый жив смертью кого-то другого и нет ни одного, который бы не стал в свою очередь пищей (жертвой, добычей, жратвой) для кого-то другого. Так что функционирование БГЦ - это бытие "на крови". И хотя все здесь зиждется на "убийстве" (в прямом и переносном смысле), было бы нелепо говорить о злодействе: "убийство" - это норма существования БГЦ. Здесь нет даже ненависти (антилопы не ненавидят львов, они просто принимают - своим поведением, своим образом жизни - правила игры, имя которой - жизнь, принимают как данность, ничем не худшую, чем "Солнце всходит и заходит").

Тут, уместно сказать, процветает "круговая порука", Р. Киплинг назвал это "законом джунглей". (Заметим, кстати: понятие "закон" здесь можно понять и как норму бытия природы и как юридическую норму, т.е. норму, родственную морали). Здесь все - соучастники убийства, и вместе с тем никто не заслуживает звания убийцы. Вот уж где действительно, кажется, идет ежесекундная "война всех против всех"! И, тем не менее, эту самую войну всех против всех следует признать своего рода кооперацией. Желая уравновесить слишком уж циничную формулу Т. Гоббса, можно было бы сказать: здесь "один за всех и все за одного", если бы этот девиз не звучал слишком уж рыцарски красиво, благородно возвышенно в применении к взаимоотношениям обывателей БГЦ. Остановимся на сухой научной констатации: каждый вид своим бытием как бы обслуживает бытие всех остальных. И хищник, и его жертва как бы взаимно "заботятся" друг о друге; и хищник, и жертва - разные стороны одной и той же медали, что и дает основание использовать термин "симбиоз".

"Быть или не быть" (разумеется, в эволюционном, а не индивидуальном смысле) каждому новому "уродцу" ("мутанту" и т.п.) решают в первую очередь все остальные обыватели БГЦ. Они его или "принимают", или не "принимают" в свою "компанию". Общим "голосованием" всех обитателей БГЦ решается, кому дать место под Солнцем, а кому и нет. Только "голосование" здесь осуществляется, разумеется, не бюллетенями, а действиями, поведением, образом жизни каждого из обитателей БГЦ. (Как видим, "демократия", если будет позволено так выразиться, была "изобретена" еще в ходе эволюции). Слишком упрощенно было бы думать, что новоиспеченный "уродец" просто подчиняется воле большинства. Отвоевав "с молчаливого согласия" всех остальных обывателей БГЦ свое место у "кормушки" (соответствующего участка трофических цепей), он понуждает этим самым (просто фактом своего бытия, своим образом жизни) всех остальных жильцов подстраиваться под свои нужды. Разумеется, разных обитателей в разной мере - одних он ставит под угрозу вымирания, а других - всего слегка ограничивая в удобствах их существования. Таким образом, каждый организм приспосабливается к образу жизни всех остальных обитателей БГЦ (к среде обитания, если выразиться старомодно), но в свою очередь и всех остальных понуждает приспосабливаться к своему образу жизни. Другими словами, - слегка меняя "правила игры" и, этим самым, давая зеленый свет лишь определенного сорта "уродцам" других видов. В результате усиливается - хотя бы всего лишь на йоту! - стабильность БГЦ в целом. Не напрашивается ли отсюда суждение - все обыватели БГЦ эволюируют совместно, так сказать, в одной "упряжке" (в одной "связке", как сказали бы альпинисты), не утрачивая при этом ни на одном этапе системного характера его организации? В результате процесс бытия мира живого, как следовало бы думать, (увы, Дарвин не констатирует этой мысли в явном виде) предстает в качестве саморегулируемого! А это намекает на очень многое:В частности, может быть, именно БГЦ следует признать в качестве основной эволюирующей единицы?

Разумеется, выше изложенное -не более чем иллюстрация, так сказать, задел для более современного истолкования элементарного шага эволюции. При этом нам пришлось прибегать чуть ли не к поэтическим гиперболам, действительность куда как прозаичнее. Уклонения от "нормы" (достигнутой "высоты организации" вида) в каждом конкретном поколении ничтожно малы, а потому и вносимая ими лепта в дело укрепления общей стабильности БГЦ становится реальной силой очень не скоро.

7. Интерес к "пусковым" моментам эволюции

Итак, есть основания констатировать: биологию ХХ в. начинают интересовать не столько собственно эволюционные (т.е. ставшие уже как бы необратимыми) преобразования, сколько пусковые (т.е. как бы лишь подготовительные). "За спиной" последних, как правило, скрывались вообще сугубо циклические, обратимые изменения (т.е. даже еще не вариации в дарвиновском смысле, а всего лишь флуктуации в смысле физики И. Пригожина и синергетики). Такого рода флуктуации применительно ко всем уровням иерархически субординированных биосистем. Здесь имеются в виду: 1. предмутационные осцилляции на уровне субклеточных образований; 2. cобственно мутации геномов и генотипов; 3. морфофизиологические вариации на уровне органов; 4. фенотипическая изменчивость на уровне организмов; 5. годовые, сезонные и т.п. колебания численности особей - так называемые "волны жизни" - на уровне популяций; 6. сукцессии на уровне биогеоценозов и т.д., включая всякие там магнитные и прочие "бури" на уровне биосферы, инициируемые главным образом переменами в активности Солнца. При этом на каждом из уровней организации живого вступают в действие "свои", относительно самостоятельные, механизмы саморегуляции. В результате, мир живого предстает как весьма динамичные образования (как образно выразился Ф. Ницше, все "пляшет на ногах случая").

Эволюционные подвижки "вытанцовываются" как продукт игры неисчислимого множества разнонаправленных сил. Мир живого, будучи порождением неживого, представляет собой весьма динамичное образование. Он "занят" непрерывным воспроизведением своего бытия. Последнее слагается из великого множества всевозможных циклических процессов, периодичность которых простирается от долей секунды на его нижних "этажах" до столетий и тысячелетий - на верхних. В "игре" принимают участие неисчислимое количество "игроков", совершающих великое множество действий ("поступков"), порождающих вариации (в дарвиновском смысле слова). В результате и рождаются некие подвижки в функционировании биосистем всех рангов. Флуктуации, а, следовательно, и подвижки на всех уровнях как-то сопряжены меж собой. Те из них, которые совершаются на уровне организмов и видов (популяций), легче всего подмечаемы визуально, а потому именно они и нашли концептуальное отображение в дарвиновской теории. Эволюция, таким образом, совершается как продукт интеграции подвижек в функционировании биосистем всех уровней. Эти подвижки осуществляются как бы параллельно, согласованно, коррелятивно. Сказанное подводит к такому суждению. Смысловое содержание дарвиновских понятий "естественный отбор" и "борьба за существование" сегодня оказывается уместнее всего раскрывать через представления о механизмах саморегуляции биосистем разных уровней организации живого.

Позволим себе обратить внимание и на такой аспект предлагаемой трактовки естественного отбора. В текстах, вышедших из-под пера даже самых выдающихся эволюционистов, включая и Дарвина, естественный отбор предстает в образе как бы некоей самостоятельной сущности, субстанции (если перейти на язык философских доктрин, не очень-то совместимых со стилем естественнонаучного мышления), а то и даже мифического существа, всесильного и всеведающего, не выпускающего из-под своего контроля ход всех, даже самых интимных, самых сокрытых от глаз исследователя процессов мира живого. Точнее, такой образ естественного отбора наличествует, скорее, в подтексте и, пожалуй, даже вопреки стилю мышления их авторов (не так-то просто освободиться от лексики, оборотов речи давно минувших эпох!). Изживанию подобного подсознательного может способствовать, на наш взгляд, четкое осознание хотя бы таких моментов.

8. Естественный отбор не есть некая константа

Разумеется, каждому понятно, что в границах каждой геологической эпохи складывается своя констелляция а- и биотических факторов. Это самое общее представление об естественном отборе нуждается в конкретизации. Во временных границах любой из геологических эпох естественный отбор предстает в несколько иных ипостасях в пространственных границах разных БГЦ (биомов), на которые фактически всегда "распадается" биосфера (лито-, гидро-, атмосфера, климатические особенности, изоляция и т.д.). Более того, естественный отбор - это многоликий Янус: для каждого из обитателей даже вот этого БГЦ у него "свое лицо" (своя констелляция факторов). Сочетание этих факторов и решает его эволюционную судьбу - "быть" ему или "не быть", а если "быть", то в какую "сторону", в каком направлении меняться, что приобретать (накапливать), а от чего отказываться. Некоторые из факторов среды обитания для одних обитателей одного и того же БГЦ могут выступать в качестве объективно полезных, а для других - вредных ("Что для русского хорошо, то для немца - смерть").

Понятие о "лестнице существ" в додарвиновской биологии было сформулировано применительно к миру живого в целом. Сегодня этот образ уместнее было бы применять и к каждому отдельно взятому БГЦ. Естественно, что для разных БГЦ она будет выглядеть "по своему". Более того, эта "лестница" будет выглядеть "по-своему" и в разные времена года, напр., зимой и летом (применительно, разумеется, к средним широтам). В этом случае, допустим, медведь и лев ни в одном конкретном БГЦ не будут выступать в качестве непосредственных конкурентов. Учет обстоятельств, подобных данному, надо думать, может существенно способствовать конкретизации теоретического воспроизведения протекания эволюции применительно к разным ареалам.

Возникновение каждого нового иерарха вот в этом конкретном БГЦ создает разные перспективы для бытия всех его собратьев по эволюции. Для одних он как бы создает "новые рабочие места" (новые экологические ниши, см. более подробно 6), как бы заставляя обитателей которых ублажать прихоти (на условиях симбиоза, разумеется!) себя, любимого. Этим самым он как бы побуждает их "тянуться за собой", прогрессировать, совершенствовать "задел", накопленный ранее может быть для преодоления не совсем той ситуации, которая сложилась после его становления. На обитателей многих нижних слоев экологической пирамиды он как бы начинает "давить" своим "весом" и, в конце концов, "выдавливает" их в несколько иные экологические ниши, не столь благодатные в сравнении с ранее занимаемыми. Третьих он вообще лишает надежд на место под Солнцем.

Предположим, что синтез с экологией уже удалось осуществить в полном объеме. Приведет ли это к решению хотя бы самых ключевых проблем теории эволюции, позволит довести ее "до полной кондиции"? Не секрет, что сегодня все более выдвигается на первый план проблема управляемой эволюции. Кстати, эта проблема была поставлена и в (3), т.е. тогда, когда мало кто в нашей стране рисковал хотя бы заикаться о проблемах социальной экологии. Действительно, проблема "сохранения среды обитания человека" сегодня как никогда злободневна:Но надо ли стремиться только к сохранению? Может быть полезнее направлять ее в желательное русло? А для этого необходимо знание механизма функционирования эволюции в полном объеме. Однако, сегодня ни для кого не секрет, что сам этот механизм в прошлом не оставался неизменным - еще в 30-х годах было введено в оборот словосочетание "эволюция эволюции". Этим стремились указать на то, что сам механизм эволюции менялся с "рождением" каждого нового иерарха, с приращением "лестницы существ" "сверху".

9. Человек в эволюционном процессе

"Последним" иерархом, как известно, оказался человек, эволюция стала перерастать в историю. Ныне сводки по теории эволюции уже стало принятым завершать рассмотрением проблем антропогенеза. Другими словами, к теории эволюции стали предъявлять требование: исходя только из своих основных посылок, она должна быть способной объяснить и происхождение человека. Только в этом случае окажется возможным историю (исторический процесс) истолковать в качестве естественнейшего "продолжения" эволюции. Другими словами, исторический процесс должен предстать как очередная, хотя и качественно новая стадия процесса эволюционного. Проще всего возникновение человека представить в качестве "завершающего" звена эволюции. "Завершающего" не в том смысле, что на этом эволюция прекратилась, а в том, что возникновение этого иерарха в корне изменило саму "механику" (переход от одной стадии к другой) протекания эволюции, вынужденной совершаться теперь уже как бы под "игом" исторического процесса. (Кстати, намек на это нетрудно усмотреть уже и в дарвиновской интерпретации искусственного отбора!). Суть дела в том, что деятельность человека меняет не только одомашненных животных и растений, опосредованно она стала сказываться на условиях бытия практически всех живых существ на Земле.

Нечто подобное происходило со становлением всех прежних иерархов. Но "лестница существ", в общем и целом, продолжала прирастать в доисторические времена, к тому же в основном сверху! С возникновением же человека ее высота стала стремительно уменьшаться! Эволюция, разумеется, продолжается и в этих условиях (и подо льдом течет река!), но ее темпы катастрофически "отстают" от темпов истории. (Во все времена они и были ничтожными в сравнении со скоростями, которых сумела добиться история!). Хорошо, что эта проблема еще не заявляла о себе во времена Дарвина. Биологии тех лет нужно было решать задачу, скорее, прямо противоположную - обосновать прирастание лестницы существ в основном сверху. Дарвин при этом прибегает к понятию "высота организации". Понятие достаточно строгое (и для биолога-профессионала) и, вместе с тем, успевшее стать достаточно расхожим, понятным и для "простого смертного". Нельзя не признать - это понятие не просто удобное, а очень удобное! За его "спиной" нетрудно было скрыть очень многое, в частности, и такое, что Дарвину "не с руки" было бы подавать эксплицитно, в явном виде! Было очевидным, что по мере протекания эволюции возникали существа с возрастающей "высотой организации". Это, так сказать, - палеонтологический факт, но факт, требующий объяснения. Мог ли Дарвин дать ему полновесное обоснование? Зададимся еще более "скользким" вопросом: а надо ли Дарвину было стремиться дать ему полновесное обоснование?

Наш ответ на эти вопросы таков. Если бы Дарвин даже и мог, - допустим на миг невозможное! - ему не следовало бы этого делать! Современники его "не поняли" бы! Во всяком случае, - биологи. При любом отношении к идеям Маркса, вряд ли целесообразно не принимать во внимание такие его слова: ":человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже имеются налицо, или, по крайней мере, находятся в процессе становления". При желании "объять необъятное" Дарвину пришлось бы вовлекать в обсуждение сонм довольно "скользких" понятий, и среди них - стремление (его услугами пользовался, в частности, и Ламарк). Зачем, спрашивается, было "лезть в дебри", если можно было "отделаться" словечками "рефлекс" и "инстинкт", также успевших стать расхожими (способными создавать иллюзию "понятности")?

Даже на уровне здравого смысла очевидно, что по мере возрастания "высоты организации" в ходе эволюции, возрастает и уместность использования, в частности, термина "стремление" при характеристике поведения животных с центральной нервной системой (ЦНС). "Высота организации" явно разная у животных и растений (заметим кстати: при своем истолковании эволюции Дарвин не считает нужным особо подчеркивать различия в технологиях, посредством которых обеспечивается выживание). Применительно к первым вполне уместно вести речь о зачатках у них ментальности, что же касается вторых, то:. Растения вроде как не обладают ЦНС, но и им нельзя отказать в целесообразности их поведения (о чем свидетельствуют исследования и самого Дарвина). Значит, и в организации растений заложено именно стремление к выживанию? Для того, чтобы ответить на вопрос: "почему в ходе эволюции упомянутая "лестница существ" прирастала в основном сверху?" (т.е. иерархами становились организмы с все более развитой психикой, ментальностью!), в ткань рассуждений следовало бы вплетать представления не только о вариациях, но и таковые о "высоте организации" в полном объеме! Не только о структуре тела, но и о всей совокупности функций мозга (точнее, о нормах его функционирования)!

К. Линней, как известно, "заклеймил" человека словечком "sapiens", указываюшим на его разумность. Откуда, спрашивается, взялось это самое свойство, из чего оно "вырастало" в ходе эволюции? Проще всего сослаться на мудрость Всевышнего или "залетных" инопланетян, но кого удовлетворят сегодня такие объяснения? Ныне уже прочно вошел в моду термин "менталитет", которым стало принятым обозначать всю совокупность духовных ("сверх"- или "вне"телесных) качеств человека. Применительно к "братьям нашим меньшим" уместнее использовать слово "ментальность". Естественно, что это свойство у оккупантов разных ступенек "лестницы существ" представлено в весьма разном объеме. Если "лестница существ" прирастала в основном сверху, то, значит, ментальность - это "не последняя спица в колеснице", а нечто весьма и весьма важное для процветания вида, для его эволюционной судьбы. Надо думать, учитывая именно это, Дарвин и ограничивается использованием весьма емким термином "высота организации", не стремясь раскрыть его смысловое содержание в полном объеме.

Как известно, начало истолкованию проблемы происхождения человека, можно считать, было положено творчеством самого Дарвина. При ее осмыслении понятиям "борьба за существование", "естественный отбор" и "выживание" пришлось дать несколько иное смысловое содержание. Эти понятия, как мы стремились показать, хорошо "работают" при истолковании саморегуляции такой системы, как БГЦ. Однако, при осмыслении проблемы происхождения вида homo sapiens (т.е. всего лишь одного из великого множества видов!) Дарвина уже перестала удовлетворять первоначально предложенная же им самим (от себя скажем - запредельная) "широкозахватность" ключевого понятия в его framework of thought (образе мысли, стиле аргументации). Действительно, по первоначальному замыслу понятие "естественный отбор" призвано было охватывать весь спектр факторов (как биотической, так и абиотической природы), сказывающихся на эволюционной судьбе любого вида. При рассмотрении же проблемы происхождения человека Дарвин ощутил потребность выделить в этом спектре одну из наиболее ярких его "линий" - значимость (если перейти на язык современной биологии) внутрипопуляционных отношений. Более того, среди этой суммы отношений он вычленяет и еще более дробную часть их - отношения конкуренции между особями одного пола, связанных с участием в продолжении рода. Нельзя ли в этих размышлениях Дарвина усмотреть начало стремлению "разложить" суммарное смысловое содержание понятия "естественный отбор" на его составляющие? Эвристичность именно такого воззрения мы и стремились обосновать.

10. Проблема так называемого "полового отбора"

Проблему так называемого полового отбора Дарвин подробно рассматривает лишь в специальной работе "Происхождение человека и половой отбор" (1871 г.). Здесь ему уже никак нельзя было избежать обсуждения почти что философских проблем. Так разум он характеризует как инструмент приспособления (но не преобразования!) к среде обитания; вскользь говорит о "сознательном воспитании"; высказывает соображение, что естественный отбор как бы перемещается в сферу нравственности; намекает на движение от почитания непосредственной полезности (первенства материальных благ, говоря языком утилитаризма, а в какой-то мере и марксизма) к почитанию животными и красоты. Биология в последующие времена не пренебрегала обсуждением и этих проблем, но все-таки не уделила им должного, на наш взгляд, внимания.

Таким образом, сама постановка этих проблем понуждает понятия "естественного отбора" и "борьбы за существование" интерпретировать главным образом применительно к популяционному уровню. Уместно ли прибегать к ним при характеристике собственно (внутри)популяционных отношений? Тем более, употреблять их в объеме, выходящем за пределы смыслового содержания, типичного как для СТЭ, так и для "самостоятельной" экологии. Осмысление проблемы происхождения человека в полном объеме (в более общем виде - почему лестница существ в ходе эволюции прирастала в основном сверху?) требовало, на наш взгляд, еще и синтеза с этологией. Этология - наука о поведении живых существ, весьма близкая по своей проблематике к психологии (ее иное название - зоопсихология). Поведение - это ведь всего лишь "выход наружу" всего того, что уже "сидит" в голове (закодировано в организации ЦНС). Экспериментальные исследования того, что "сидит" в голове у живых существ с ЦНС начались практически лишь в ХХ столетии.

11. Теория эволюции и биология развития

Рассмотрение синтеза теории эволюции с этологией уместно, на наш взгляд, дополнить еще и идеями, сформулированными в рамках биологии развития (biology of development). С развитием - и весьма интенсивным! - последней сегодня связывают большие надежды, хотя она и является модернизацией некогда всего лишь вспомогательной, периферийной отрасли биологии. Речь идет об эмбриологии - сумме представлений о превращении зародыша (эмбриона) в зрелый организм. Аристотель в свое время пытался истолковать (на языке философии): каким образом способности, свойства, качества, пребывающие в зародыше, так сказать, в свернутом, "спящем" состоянии развертываются в актуальные в зрелом организме. (Кстати, именно этот процесс некогда и характеризовали термином "эволюция"). На языке современной биологии этот процесс истолковывают как трансформацию генотипа в фенотип. Наряду с этим используют и термин "онтогенез", обозначающим индивидуальное развитие организма от зародыша и до конца жизни. В чем можно усмотреть значение данных биологии развития для дальнейшей модификации теории эволюции?

Биология Х1Х в. при рассмотрении эволюционного процесса принимала во внимание борьбу за существование лишь уже взрослых организмов, абстрагируясь от учета этапа их взросления. Для решения проблемы, так сказать, в первом приближении это было вполне допустимым, тем более, что оккупанты нижней части лестницы существ вообще не имеют "детства". СТЭ также не было особой нужды учитывать эту "мелочевку" - все внимание сосредотачивали лишь трансляции того, что уже "сидит" в генах. Биология же ХХ в. уже не могла не учитывать трансляция видового опыта от родителей к детям в ходе смены поколений в более полном объеме. Эту трансляцию, на наш взгляд, уместнее характеризовать понятием "наследование", обозначающим преемственность между поколениями в полном объеме, т.е. охватывающим кое-что и сверх того, что имели в виду "старые" эволюционисты, употребляя термин "наследственность". Выражаясь метафорически, применительно к оккупантам верхней части лестницы существ каждого конкретного БГЦ должно при смене поколений учитывать и процедуры воспитания. Способность добывать энергию из среды обитания (как и участвовать в продолжении рода) и исследует этология, а способность должным образом трансформировать ее в функционирование внутренних органов собственного тела - физиология. (Круговорот вещества и энергии в рамках БГЦ, может быть, допустимо толковать в качестве своего рода "физиологии" БГЦ?).

Итак, синтезы с генетикой, экологией, этологией последовательно увеличивали эвристическую мощь теории эволюции. Однако, осуществление этих синтезов с неизбежностью, на наш взгляд, выведет биологию и на переосмысление весьма "скользких", философских, нередко отдающих мистикой представлений, впрочем, не совсем новых и для биологии. Так что, может быть, ей не повредил бы и синтез с:.философией?

Наверняка это предложение многим эволюционистам - по крайней мере, в нашей стране - покажется, по меньшей мере, неудачной шуткой. Действительно, в течение без малого сотни лет философия (в лице диалектического и исторического материализма) подавалась у нас в качестве "царицы наук" - якобы только она способна продуцировать направляющие исследование (в нужное русло!) импульсы буквально для всех наук. Не изгладились из памяти времена такого руководства биологией "народным" академиком Лысенко. Удивительно ли, что в (3) со всей определенностью подчеркивается: Дарвин создал естественнонаучную концепцию в отличие от всех прежних, натурфилософских. Этот факт подается в качестве единственно правильного, "окончательного", необратимого, невозвратного, свершенного раз и навсегда, на все времена (в качестве чего-то подобного акту рождения у млекопитающих). Выше и в этой статье высказывался прозрачный намек - концепция Дарвина получила признание (во всяком случае, среди биологов) именно потому, что ее автор (в отличие, допустим, от Ламарка) явно дистанцировался от спекуляций философского толка.

12. Влияние философии на формирование дарвинизма

И, тем не менее, если присмотреться повнимательнее, нельзя не заметить, что на облик концепции Дарвина явный отпечаток наложила и философия. Во всяком случае, она скроена по лекалам, некогда изготовленным для науки трудами Ф.Бэкона, философа, весьма почитаемого - традиция! - в Англии. Более того, она родилась во времена, когда широкое распространение и признание получили методологические установки утилитаризма и позитивизма. Основоположник последнего О. Конт призывал науку освободиться (раз и навсегда) от произвольных допущений (измышлений), в которых якобы безнадежно погрязла вся прежняя философия. В основу же любой подлинно позитивной, т.е. заслуживающей эпитета "научной", теории должны закладываться лишь посылки, в справедливости которых можно вполне убедиться в ходе наблюдения и эксперимента.

Несмотря на явное исповедание Дарвином бэконовских принципов построения научной теории, приходится, тем не менее, признать следующее. Дарвин лишь "вынес за скобки" - "закамуфлировал"! - наиболее "скользкие", философские проблемы эволюции. Для этапа становления концепции этот прием вполне уместно оценивать в качестве позитивного. Однако, биологии в принципе не удастся все время оставлять эти проблемы "за сценой", рано или поздно логикой своего собственного развития она должна будет и их "вывести на чистую воду". На наш взгляд, биология вплотную приблизилась к этому рубежу.

И сегодня заметно, что ключевые дарвиновские понятия не выглядят строго научными. В частности, понятие "борьба за существование" явно отдает философским "душком", душком, уже успевшим к середине Х1Х в. стать чужеродным для науки. Мало этого, сам термин "борьба" (struggle) порождает массу "сомнительных" ассоциаций (в особенности, если принимать во внимание поведение высших животных - оккупантов верхней части "лестницы существ", - уже успевших обзавестись в ходе эволюции ЦНС). Поведение, как уже говорилось выше, - это ведь всего лишь "выход наружу" всего того, что уже "сидит" в голове (закодировано в организации ЦНС). Как минимум, в таком случае в первую очередь следовало бы вспомнить хотя бы о стремлениях, с постулирования существования которых и начинал свое "доказательство" эволюции Ламарк. Кстати, его труд был озаглавлен "Философия зоологии" (1809 г.), т.е. речь шла преимущественно об оккупантах верхней части "лестницы существ", а уж им то в наделенности стремлениями никак не откажешь! При жизни Ламарка его идеи не получили признания, во всяком случае, среди биологов (о них вспомнили лишь в связи с концепцией Дарвина!), может быть, и из-за словечка "философия", вынесенного в заглавие:А философы и до Дарвина, и после него много чего наговорили о "сущности жизни" и ее атрибутах, используя для этого слова, полные мистического смысла: витальность, архей, низус, воля к жизни, воля к власти и т.д. и т.п. Однако постепенно биологи вынуждены были заводить речь и об инстинктах, рефлексах, страстях, мотивах, установках и прочих свойствах психики, ставших предметом внимания психологии (и зоопсихологии!) уже в ранге науки, сумевшей отпочковаться от философии.

Биология - это своего рода мост, соединяющий два берега. Первый (во временном плане) из них - мир неживого, а другой - мир человеческого, социального. Сегодня превалирует точка зрения, что живое на Земле естественнейшим образом возникло на фундаменте нежити. Это возникновение и следует считать началом эволюции. Сегодняшней теории эволюции уже не "простят" - в отличие от того, было вполне извинительно во времена дарвинистов первого призыва - игнорирование этой проблемы. При осмыслении ее никак не обойтись без привлечения данных физики и химии, с одной стороны, а с другой, без принятия каких-либо допущений философского порядка. В постдарвиновские времена философия также не топталась на месте, проблемы гносеологии постепенно отодвигались на второй план, а на первый все более отчетливо выходили проблемы аксиологии. Некогда мощный поток позитивизма разбился на малые ручейки, которые ушли, в конце концов, "в песок", естественно, оросив при этом почву. Классическая философия упор делала на выявление путей и способов достижения достоверного знания (истины). С конца Х1Х века в ней все более злободневными становились проблемы, для обозначения которых стали использовать понятие "ценность". В каком плане сегодня становится принятым ставить проблему происхождения жизни?

13. Эволюционная теория и проблема ценности

Дарвин, как было сказано, был вынужден сослаться на вмешательство Творца в создании первых, начальных форм жизни. Сегодня при выдвижении философией на первый план категории "ценность", фиксирующей самое фундаментальное свойство (атрибут) и мира живого, и мира социального, проблема происхождения жизни видится приблизительно в таком виде.

Жизнь потому и является таковой, что обладает силой самоутверждения. Жизнь способна отстаивать свое "право" на существование путем умения выкачивать энергию из нежити (неживой природы). Жизнь по отношению к нежити, конечно же, - хищница, но и не изверг. Облапошивая нежить, нельзя сказать, что она наносит ей вред - ведь нежить не знает ни гибели, ни смерти, поскольку - в лучшем случае - все в ней ходит по кругу. Уж если на то пошло, жизнь, "потребляя" нежить, как бы оказывает ей своего рода услугу, давая возможность побывать в виде чего-то более совершенного. Впрочем, нежить не наделена способностью оценить предложенную ей услугу и, так сказать, гордиться этим. Вот этот атом, побывавший в составе самой возвышенной души (самого гениального мозга), ничем не отличается от своего собрата, миллиарды лет "просидевшего" внутри вот этого булыжника. Более того, согласно принципам, исповедуемым современной физикой, элементарные частицы (допустим, электроны) даже более чем одинаковы - они абсолютно тождественны. О них даже нельзя сказать - вот этот - первый, а этот - второй. Ни о какой уникальности, индивидуальности здесь не может быть и речи.

Итак, жизнь эксплуатирует нежить, "вытягивает из нее соки" ради собственной корысти. Нежить совершенно беспечна, хотя, это, в общем-то, извинительно. Действительно, энергетический потенциал Вселенной несмотря на все хитрости жизни не меняется, а тем более не претерпевает никакой "усушки-утруски", ни что не уходит в мир иной (по определению по отношению к Вселенной никакого иного мира в принципе не может быть). Предоставляя "уголок" в своем лоне, Вселенная просто как бы дает возможность "порезвиться" жизни, будучи твердо "уверенной" в своем конечном владычестве.

Вселенной вполне по силам в любой момент прихлопнуть жизнь, но не потому, что она изначально враждебна ей. Она, в сущности, пассивна, хотя и всесильна. Она просто бесконечна, безвольна, бесцельна, а потому и бесхитростна. Иное дело жизнь, она - изначально активна. Дабы обеспечивать свое бытие, она должна постоянно утверждать себя, демонстрировать свою самость. Другими словами, стремление, влечение - изначальное свойство жизни. Для обозначения этого свойства придуман длинный ряд терминов. Наше предпочтение термину "витальность".

Мир нежити - мир сплошного насилия. Здесь, если можно так выразиться, сила силу ломит. Здесь исход любого события определяется исключительно соотношением сил. Это значит, что насколько бы ни была хитра жизнь, она хоть что-то может менять в нежити, также прибегая в конечном итоге лишь к силе. С нежитью можно "общаться" лишь на языке силы, а иначе - "Васька слушает да ест". Нежить "прогибается" лишь под воздействием силы. Жизнь изначально должна быть заряжена, говоря языком Ф. Ницше, "волей к власти" по отношению к нежити.

Итак, характеризуя жизнь в отличие от нежити, можно прибегать к множеству понятий: селекция (отбор, выбор), выгода, польза, вред, корысть, благо, предпочтение, стремление, цель и др. По отношению к простейшим формам жизни некоторые из этих слов уместны лишь в качестве метафор. Чтобы не увязнуть в этой массе метафор, возложим основную смысловую нагрузку на понятие - ценность. Самое примитивное содержание этого термина - корысть, польза, вред, пристрастие, предпочтение.

Жизнь начинается с ценностного, т.е. избирательного отношения какой-либо части бытия к первоначально весьма невеликому числу процессов из своего окружения. Таким образом, понятием "ценность" можно считать differentia specifica жизни. Только через избирательное отношение к происходящему (а оно предполагает умение о-познавать, идентифицировать кое-что из этого происходящего) и может осуществляться активность, а значит и самоутверждение. Самоутверждение - это и преобразование окружения "под себя", под свои нужды. Как этого добиться - заранее не дано, самоутверждение - это обязательно и поиск. Самоутверждение - это и конституирование жизнью самой себя в состыкованности, согласованности, сочлененности со своим окружением. Самоутверждение - это и забота о будущем, беспокойство о продлении себя в своем потомстве. Так что устремленность в будущее - это также один из нюансиков, связанных с понятием "ценность", ключевым для характеристики жизни.

.Термин "борьба" (при любом его истолковании, включая и сугубо метафорические) содержит, таким образом, намек (как минимум!) на некую активность ее соучастников. Жизнь в любой ее форме изначально заключает в себе наличие некоего активного начала. Никому и в голову не придет вести речь о, допустим, борьбе планет (как взаимодействующих агентов Солнечной системы), о борьбе атомов (как взаимодействующих агентов любого химического соединения, а тем более любой химической реакции) и т.п.

В связи со сказанным нам представляется уместным констатировать. Термином "естественный отбор" Дарвин фактически указывает главным образом на действие внешних, объективно сущих сил (факторов), сказывающихся на выживании (и, разумеется, оставлении потомства!) особей вступающего в жизнь поколения вот с такими вариациями в своей организации. Смысловое же содержание понятия "борьба за существование" уместнее связывать, скорее, в первую очередь с внутренней их организацией, с субъективно воплощенной в этой организации силой самоутверждения. Последняя, в частности, проявляет себя (применительно к живым существам с ЦНС) в напоре, настырности, дальновидности, хитрости, силе мотивов и т.д. и т.п., одним словом, в стремлении (если воспользоваться термином Ламарка, считая, что он вбирает в себя всю совокупность свойств психики или, говоря современным языком, ментальности) к самоутверждению. Таким образом, понятия "ценность", "самоутверждение" высвечивают, скорее, лицевую сторону медали, а вот понятие "приспособление" (adaptation) - всего лишь оборотную!

На наш взгляд, вряд ли эвристически продуктивно противопоставлять концепции Дарвина и Ламарка при уровне сегодняшних требований к теории эволюции. Концепция Дарвина (если ограничиться указанием на самое важное) оказалась более убедительной в деле внедрения в умы людей самой идеи эволюции. Что же касается дальнейшего совершенствования теории эволюции в целом, то обе концепции не окажутся бесполезными. Об этом свидетельствует вся реальная история посдарвиновской биологии - о концепции Ламарка (в конце Х1Х - начале ХХ вв.) вспоминали именно тогда, когда ощущали "бессилие" (незавершенность, "недоделанность", "слабину") дарвиновской концепции в осмыслении тех или иных конкретных проблем биологии.

Как уже неоднократно подчеркивалось выше, Дарвин не пренебрегал понятиями "лестница существ" и "высота организации". Однако, если бы в ткань аргументации Дарвин попытался вплести представления о "высоте организации" в полном объеме, то он неминуемо "утонул" бы в море всякого рода домыслов, относящихся, в частности, к истолкованию сущности жизни, "силы жизни" и т.д. и т.п. (о чем мы уже заикались выше). Натуралисты и философы прежних времен обо всем этом успели наговорить немыслимо много и весьма сумбурно. Под впечатлением концепции Дарвина Ф. Ницше стал раскручивать свое "учение" о воле к власти как основном устремлении всех живых существ. Это "скользкое" словечко - стремление - Ламарк поставил во главу угла. "Клубок" его измышлений продолжают "расплетать" и сегодня, попутно приплетая к нему еще и нити собственных догадок. Этот процесс вряд ли когда-нибудь закончится:.

14. Вписывается ли дарвинизм в концепции современной науки?

Так что же, дарвиновские понятия отжили свое, выполнили свою историческую миссию? Не будем торопиться выносить вердикт. Во всяком случае, синтез биологии не только со всеми прочими разделами естествознания, но и с философией может принести и довольно неожиданные плоды.

Пора подводить итоги. Выше мы стремились выдвинуть на первый план момент эвристичности последовательных синтезов концепций эволюции с разделами биологии, исследующими функционирование как более нижних - по отношению к организменному - (генетика), так и более верхних (экология) уровней организации живого. Сегодня, на наш взгляд, вся биология начинает исповедовать концепцию иерахически субординированных систем. Последнее не может не сказываться и на изменении смыслового содержания анлизируемых нами понятий. Смысловое содержание понятия "естественный отбор" уместнее всего разложить, так сказать, "по полочкам", точнее, по уровням организации живого, связывая его функционированием, в первую очередь, надорганизменных биосистем (главным образом, биогеоценоза). Возможно использовать его и применительно к отдельным особям. Но, наверное, только в очень метафорическом смысле можно вести речь о нем применительно к функционированию суборганизменных биосистем.

Несколько иная картина получается с использованием понятия "борьба за существование". Биосфера сегодняшней науке известна только в единственном числе. Наверное, опять же в очень метафорическом смысле можно говорить о борьбе за существование между биомами. Этим понятием, пожалуй, можно характеризовать взаимодействие биогеоценозов. Впрочем, вроде как еще никому не удалось дать четкое определение БГЦ. Столь же проблематична и задача указания точных границ любого из БГЦ. Тем не менее, в ходу, допустим, такие выражения: "лес наступает на степь" (молодые деревца на опушке) или "степь наступает лес" (на опушке - лишь трухлявые пни). БГЦ "борются" между собой? О борьбе за существование в самом прямом смысле между обитателями (популяциями?) БГЦ выше было сказано (для статьи) вполне достаточно. Наверное, довольно корректно говорить о борьбе и между особями одной популяции, и не только в том смысле, который имел в виду Дарвин, употребляя понятие "половой отбор". Но вряд ли у кого "язык повернется" назвать борьбой заботу (в особенности, материнскую) о потомстве: если уж это - борьба, то, как говорят в народе - шиворот-навыворот. Вероятно, уместно вести речь о борьбе и применительно к функционированию отдельно взятого организма, хотя бы в таком случае. В организме взрослого человека, напр., обитает множество всякого рода микроорганизмов - полезных и вредных - общей массой до 2 кг. (Или в данном случае должно вести речь, так сказать, о микробиогеоценозе?) При инфекционных заболеваниях нередко говорят: "организм борется за жизнь" или "организм молодой, выживет!". А как правильно квалифицировать отношения между органами и клетками единого организма? Возможно, не совсем уж не прав был Вейсман, утверждая, что распределение ресурсов между ними не абсолютно бесконфликтно? Если "самоубийство" органов вроде как исключено (?), то применительно к клеткам этого уж ни кто не отважится утверждать ("заболевшие" клетки обязаны "врубать" механизм самоубийства во имя здоровья организма в целом!).

Итак, дарвиновские понятия не очень-то органично стыкуются как с понятиями сегодняшней физики (в особенности, синергетики и физики И. Пригожина), так и с понятиями наук об обществе. Среди последних имеется и такая, которую именуют конфликтологией. Однако, преимущественное внимание обращается, все-таки, на исследование проблем солидарности, толерантности, проблем согласования и действий, и мнений людей, проблем приведения их к "общему знаменателю". Ключевую роль люди издавна отводят понятию "милосердие" (любовь). Выше уже говорилось о нелюбви гуманитариев к понятию "борьба за существование". Впрочем, нельзя не признать, что понятие "естественный отбор" успело войти и в обиходный язык.

То, что эти дарвиновские конструкты не являются сегодня теоретически достаточно строгими, может быть, и не лишено оснований. Задаваясь такого рода вопросом, мы отнюдь не собираемся ратовать за то, чтобы анализируемые понятия отправить на пыльные полки музеев истории науки, вслед, допустим, за словами "флогистон" и "теплород". Понятие "атом", напр., довольно вольготно чувствует себя в лексиконе современной физике, хотя последняя давным-давно распрощалась с идеей неделимости той частички Вселенной, которую до сих пор обзывают этим словом. Однако, вряд ли окажется совсем уж бесполезным наполнение их смыслом, вытекающим из представлений о том, а что же такое система? Нам представляется, что смысловое содержание ключевых дарвиновских понятий более эвристично истолковать как проявление способности биосистем любого уровня к саморегуляции, к установлению более высокого порядка, более высокого уровня стабильности, а, значит, к упрочению - в конечном итоге! - своих позиций в мире нежити.

Все сказанное отнюдь не означает, что пришла пора и теорию Дарвина в целом отправлять в музей истории науки! Да, разумеется, не в моде же сегодня, напр., физики Аристотеля или Р. Декарта! Впрочем, не принято и укорять этих авторов за те допущения, которые ими закладывались в основу их учений об атрибутах мира неживого. (Вот, для примера, некоторые из них: все тела стремятся к центру Земли как центру Вселенной; для поддержания любого движения требуется сила; движение планет обеспечивается вихревым движением мирового эфира и т.д.; эти допущения явно не согласуются с небесной механикой Ньютона!) Некогда Ньютон полагал, - и это мнение разделяли его последователи в течение веков! - что ему удалось создать теорию, способную служить фундаментом для всего здания физики. Так думал и К. Максвелл, выводя уравнения "поведения" электромагнитного поля из второго закона механики Ньютона. Позже выяснилось, что уравнения (и ныне продолжающие носить его имя) из этого закона не выводимы, но, тем не менее, соответствуют действительности! Так было положено начало созданию теорий, принципиально не сводимых к механике. Величие Ньютона ни на йоту не умаляют теории, созданные позже А. Эйнштейном, Э. Шредингером, В. Гейзенбергом и многими другими. Надо думать свершенного Дарвином не умалят и все дальнейшие изыскания биологов. Пути науки также "неисповедимы"! Надвигается юбилейная дата - 200 лет со дня рождения Дарвина. Уже появились сообщения, что ООН не останется в стороне от этих торжеств. И после их проведения, несомненно, справедливым останется мнение: Дарвин - это ньютон (new ton!) биологии!

Постановка проблем наследственности и прогресса в постдарвиновской биологии

1. Общие замечания

Проблема наследственности (heredity) оказалась самым слабым звеном в дарвиновской триаде исходных постулатов. При обсуждении этой проблемы ему приходилось довольствоваться расхожими представлениями. В лучшем случае Дарвину удалось передать читателям свое глубокое убеждение: признаки родителей каким-то образом наследуются детьми. Все его попытки конкретизировать этот общий посыл, т. е. показать каким именно, оказывались не совсем удачными (если не сказать - совсем неудачными). В лучшем случае их можно отнести к разряду гипотез (если не сказать - домыслов, а то и просто измышлений). Нам представляется уместным так сопоставить самооценки результатов собственного творчества Ньютоном и Дарвином. Даже под страхом смертной казни Дарвин вряд ли отважился бы повторить слова своего великого соотечественника "Гипотез не измышляю!" - не то самомнение, не та и степень совершенства созданной им теории. В постдарвиновской биологии основную нагрузку по выявлению многих тонкостей наследственности возложила на свои плечи генетика. После более чем вековых усилий проблема наследственности вырисовывается следующим образом. Ошибочные представления Дарвина о прямой эволюционной роли определенной изменчивости и наследования результатов упражнения и неупражнения органов родителей на будущее потомство было связано с господствовавшими в его время представлениями о наследственности. В то время была общепринята теория "слитной наследственности" (работы монаха Г. Менделя оставались, неизвестны для ученого мира). Наследственность рассматривалась как своего рода аналог кровеносной системы, постоянно циркулирующей по организму; она могла "разбавляться или сгущаться". Отголоски тех представлений дожили до настоящего времени в словах "чистокровный, полукровка". По иронии судьбы не биолог, а шотландский инженер Ф.Дженкин выдвинул серьезное возражение против теории Дарвина, которое сводилось к следующему. Пусть Дарвин прав, и эволюция организмов основывается на незначительных изменениях отдельных особей, первоначально неопределенных по отношению к изменениям внешней среды. Однако поскольку новые полезные признаки первоначально появляются у немногих особей и притом слабо выражены, то при скрещивании с другими особями того же вида, подавляющее большинство которых еще не имеет данного нового признака, неминуемо происходит "разбавление" полезного новоприобретения вдвое в каждом последующем поколении. И постепенно новый признак исчезнет, распределившись между множеством особей, и будет поглощен консервативным состоянием. Эти возражения показались Дарвину убедительными и заставили в последних его работах делать все большие уступки ламаркизму.

Справедливости ради необходимо заметить, что "кошмар Дженкина" в те времена снился далеко не всем. Знаменитый русский ботаник К.Тимирязев, почитатель и популяризатор учения Дарвина, в лекциях для студентов Московского университета приводил любопытный пример. Все потомки прусского короля Фридриха I имели сильно выраженный нос с горбинкой то, что мы иногда называемый "орлиный". Признак передавался в "нерастворенном" виде у всех потомков династии Габсбургов на протяжении столетий. Но то ли признак посчитали не полезным, то ли веры западным ученым уже в те времена было больше, поколебать устоявшее мнение эти доводы не могли. Первый серьезный удар по теории слитной наследственности нанесли работы немецкого эмбриолога А.Вейсмана "О соме" (1887) и "О зародышевой плазме" (1891). К сожалению, советские учебные пособия по эволюционному учению не жаловали этого выдающегося ученого, в лучшем случае утверждая, что "все исследования ученого-садиста сводились к отрезанию бедным мышкам хвостов, чтобы убедиться, что будущие мышата родятся хвостатыми". А.Вейсман предположил, что за передачу наследственных свойств отвечает особое вещество наследственности - зародышевая плазма, состоящая из дискретных единиц - наследственных детерминантов, которые локализованы в хромосомах клеточного ядра. Представления о корпускулярной дискретной наследственности снимали опасность "растворения" новых признаков в общей "слитной наследственности" вида, поскольку наследование разных признаков определялось обособленными детерминантами. Вейсман рассматривал естественный отбор как важнейший фактор эволюции и категорически отрицал эволюционную роль ненаследственных соматических модификаций.

2. Проблема наследственности и генетика

После переоткрытия законов Менделя на рубеже XIX-XX вв. постепенно сложились представления о дискретной природе наследственности. Структурно-функциональные единицы аппарата наследственности - гены - контролируют наследование различных признаков. Новые признаки не могут быть "поглощены" консервативным состоянием потому, что их возникновение обусловлено изменениями отдельных генов, которые хотя и взаимодействуют друг с другом, но не сливаются и не разбавляются при взаимодействии. Всякое наследственное изменение (мутация) раз появившись и выдержав "проверку на жизнеспособность", сохраняется и постепенно распространяется в популяциях данного вида, если новому признаку благоприятствуют внешние условия. Новый признак (новый вариант гена или аллель) входит в генофонд вида - сумму наследственной информации всех особей данного вида.

В 1908г. английский математик Д.Харди и немецкий врач В.Вайнберг независимо друг от друга установили, что частоты генотипов в популяции можно выразить определенным математическим уравнением: если скрещивание происходит случайно, то частоты генотипов связаны с частотами генов (аллелей) простыми квадратичными соотношениями. Основное утверждение закона (правила) Харди-Вайнберга состоит в том, что при отсутствии элементарных эволюционных процессов (мутаций, отбора, миграции, дрейфа генов) частоты генов в популяции остаются неизменными из поколения в поколение. Наследственность сама по себе не ведет к изменению частот аллелей и (при случайном скрещивании) частот генотипов по определенному локусу. Тем самым правило Харди-Вайнберга математически опровергает возражение Ф. Дженкина Ч. Дарвину. По существу процесс эволюции - это результат отклонения от принципа генетической стабильности Харди-Вайнберга.

В основу современных представлений о наследственности легла хромосомная теория Т.Моргана (1911), согласно которой основными носителями генов являются хромосомы клеточного ядра; гены в хромосомах располагаются в линейном порядке. Однако большинство пионеров классической генетики (Г. де Фриз, В. Иогансон, С.Коржинский и др.) не были сторонниками теории Дарвина. Увлеченность успехами своей науки, в частности открытиями мутаций, склонила их мнению о ненужности или второстепенности роли естественного отбора в эволюционном процессе. По их мнению, для объяснения эволюции организмов достаточно новых мутаций, которые скачкообразно приводят к возникновению новых видов. Классические генетики не знали, что подавляющее большинство признаков организма контролируется не одним геном, а множеством (принцип полимерии), а один аллель может влиять на фенотипическое проявления ряда признаков (принцип плейотропии). Отдельные мутации разных генов сами по себе не могут сформировать гармоническое целое, тем более обеспечить развитие и преобразование сложных приспособлений организмов. Эволюция организмов в значительной степени связана именно с развитием адаптаций, причем преобразование сложных многокомпонентных адаптивных комплексов контролируется многими независимыми генетическими системами. Для объяснения эволюции необходимо указать фактор, интегрирующий мутации и формирующих на их основе фенотипические приспособления любой сложности.

Справедливости ради необходимо отметить, что генетики первыми и поняли необходимость привлечения теории естественного отбора для объяснения эволюции. Основы экспериментальной популяционной генетики были заложены С.Четвериковым. В замечательной работе "О некоторых взглядах на эволюционной процесс с точки зрения современной генетики (1926) он убедительно показал неизбежность постоянной гетерогенности любой природной популяции, которая и служит генетической основой эволюционного процесса, идущего под давлением отбора. Рецессивные мутации в гетерозиготном состоянии при действии стабилизирующего отбора внешне (фенотипически) резко не нарушают общего облика популяции, но популяция, "как губка", насыщена разными мутациями. В это же время, с начала 20-х годов, развивались обширные исследования Н.Вавилова и его школы, в которых основные положения генетики, биогеографии, систематики и селекции были применены к огромному материалу по культурным растениям и их диким предкам. Работы Н.Вавилова "О законе гомологических рядов в наследственной изменчивости" (1922), "О генетической интерпретации линнеевского вида" (1931) сыграли большую роль в дальнейшем развитии синтеза дарвинизма и генетики. В 1930г. вышла фундаментальная работа Р.Фишера "Генетическая теория естественного отбора", а Б.Холдейн в "Факторах эволюции" (1932) математически доказал действие естественного отбора в природных популяциях на основе представлений о дискретной природе изменчивости при разнообразных вариантах скрещивания.

3. Биохимическая природа наследственности

Биохимическая природа наследственности была понята только с возникновением молекулярной генетики, когда в 1953г. Д.Уотсоном и Ф.Криком была расшифрована структура молекулы ДНК, а в последующем раскрыты механизмы репликации (копирования) наследственной информации от поколения к поколению и контроля ДНК над синтезом специфических белков для данного вида организмов. Не вдаваясь глубоко в вопросы структуры и функции генетического кода (они изложены в многочисленной специальной литературе), остановимся на любопытном феномене: между количеством генетической информации, заключенной в клетках того или иного организма и высотой организации этих организмов нет прямой зависимости. Например, диплоидный набор хромосом у карликового оленя равен 6, мухи-дрозофилы - 8, домовой мыши - 40, человека - 46, козы - 60, камчатского краба - 208, а у некоторых радиолярий до 1800! Даже если принимать во внимание, что размеры хромосом могут варьировать у разных видов, а значит и содержать разное количество генов, по количеству ДНК содержащей в клетке человек уступает не только козе или курице, но и многим беспозвоночным.

В связи с накоплением данных об особенностях структуры ДНК у разных видов и о различиях строения ряда белков, имеющих сходные биохимические функции некоторыми молекулярными генетиками (М.Кимура, М.Кинг, Г.Джукс) в 70-е годы прошлого века выдвинуто предположение о нейтральной (молекулярной) эволюции. Сущность теории нейтрализма сводится к тому, что многие из возможных изменений структуры ДНК адаптивно нейтральны (не имеют положительной или отрицательной ценности) и сохранение этих вариантов не зависит от действия естественного отбора.

Решение парадокса видимой нейтральности многих молекулярных преобразований при очевидном приспособительном характере эволюции в целом может быть связано с определенной степенью независимости эволюционных изменений разных уровней биологической организации. В индивидуальном развитии организма (онтогенезе) структуры высших уровней организации - сложные многокомпонентные органы и системы - формируются в результате взаимодействий многочисленных разветвленных цепей морфогенетических процессов, которые запускаются разными структурными генами и контролируются генами-модификаторами. Отбор непосредственно воздействует на изменения фенотипа и лишь опосредовано - на структуры более низких уровней организации, в наибольшей степени это относится к молекулярным структурам.

Представления о некоторой степени независимости эволюции на разных уровнях биологической организации получили дальнейшее подтверждение при реконструкции филогенеза растений и животных методами молекулярной биологии. Оказалось, что степень молекулярных различий в структуре ДНК и белков между многими видами совершенно не соответствует их различиям по внешним морфологическим признакам. Например, у млекопитающих в целом межвидовые различия по фенотипическим признакам велики при относительно незначительных молекулярных различиях, тогда как для земноводных или птиц характерны противоположные соотношения этих показателей. Наглядный пример такого несоответствия представляют соотношения разных категорий признаков у человека и шимпанзе. Эти два рода высших приматов довольно значительно различаются по анатомическим, физиологическим и поведенческим признакам, однако уровень молекулярных различий между ними не превышает степень различий между видами-двойниками у дрозофилы. Разные виды лягушек, относящиеся к одному роду, различаются в биохимическом отношении в 20-30 раз значительнее, чем представители разных семейств?! антропоидных.

Возможность такой эволюционной независимости молекулярных структур и макроструктурных признаков определяется характером соотношений между генотипом и фенотипом: морфологические, физиологические и поведенческие изменения могут быть обусловлены не только изменениями структурных генов, но также - изменениями механизмов их фенотипического проявления. Генетически эти механизмы воплощены в генах-регуляторах и модификаторах, которые могут контролировать целые блоки структурных генов. Возможно эволюция высших приматов (да и всех млекопитающих) основывалась в большей степени на преобразовании регуляторных, а не структурных генов, тогда как у других наземных позвоночных соотношения были обратные. Генетическую основу следует иметь в виду при решении проблем, связанных с образованием и воспитанием человека, который является политипическим и полиморфным видом не только по физическим признакам, но и по наследуемым компонентам психики. Поэтому "равенство шансов" может означать лишь то, что общество по возможности должно предоставить каждому человеку равные стартовые условия, обеспечивающие его оптимальное развитие в пределах различных у каждого индивида генетических возможностей.

В вышеприведенной запевке объемно очерчены как прорывы, так и "пробуксовки" генетики в ее применимости к истолкованию проблемы эволюционного прогресса. Накопленные сведения заставляют признать: если между генотипом (количеством информации, законсервированной в нем) и фенотипом (положением на лестнице существ) и имеет место какая-либо корреляция, то нередко она выглядит весьма и весьма витиеватой. У одних от генотипа до фенотипа - "дистанция огромного размера", у других же :Может быть, пришло время основное внимание сосредоточить именно на особенностях (видовой специфике) этой "дистанции" ("промежутке" между генотипом и фенотипом), т.е. на онтогенезе как элементарном шаге эволюционного процесса. Сказанное означает, что онтогенез следует рассматривать именно как процесс, процесс, нередко включающий в себя множество последовательно сменяющих друг друга фаз ("метаморфоз"?) и стадий.

В таком случае придется признать: в полнометражное истолкование движения от генотипа к фенотипу придется вплетать в один тугой узел множество нитей, тянущихся не только от генетики, но и от многих других отраслей биологии. Предлагается снова завязать гордиев узел (вопреки доказавшей свою эффективность максиме "разделяй и властвуй"?) и ждать прихода нового Александра Македонского, который долго бы не стал раздумывать "рубить или не рубить"? Однако, может быть, стоит вспомнить, что проблема синтеза для современной биологии - проблема отнюдь не новая! Некогда под давлением успехов генетики была создана СТЭ. Прецедент создан, вряд ли и дальше надо почивать на лаврах. Проблему наследственности предстоит более тесно увязать со смысловым содержанием остальных составляющих дарвиновской триады, причем, увязать таким образом, чтобы проблема прогресса вполне органично вытекала из этого общего истока эволюционных представлений. Нельзя не признать, проблема прогресса таит под своей поверхностью немало подводных каменьев.

4. Понятие "эволюционный прогресс"

Понятие "эволюционный прогресс" является одной из центральных проблем теории эволюции, которое имеет принципиальное общебиологическое и мировоззренческое значение, будучи тесно связана с пониманием направленности эволюции жизни и места человека в природе. В то же время проблема эволюционного прогресса является и одной из самых запутанных. В само понятие прогресса разные ученые нередко вкладывают разное содержание, используя его для обозначения либо общего усложнения и усовершенствования организации, либо достижения данной группой организмов биологического процветания, либо определенной последовательности эволюционных преобразований в данном направлении. По мнению целого ряда биологов-эволюционистов (Ю.Алтухов, В.Бердников, В.Грант, К. Завадский, С. Оно) концепция прогресса субъективна и антропоцентрична, т.е. искусственно ставит человека на вершину эволюции. На наш взгляд, такая точка зрения имеет под собой существенные основания.

"От амебы к человеку" - таким обычно представляется путь развития органического мира. В старину, когда главным инструментом получения знаний о мире был "невооруженный глаз", было модным противопоставления человека - "венца всего сущего" - "презренному червю". За что же червь был удостоен презрения? Почему слово "червь" стало синонимом слова "ничтожество"? Вероятно за простоту строения и нетребовательность к внешним условиям. Открытие микроскопа заставило изменить представление о "низших животных" как простых и несовершенных. Все живые существа оказались сложными. К середине XIXв. стало ясно, что фундаментальной единицей всего живого является клетка. На многоклеточный организм стали смотреть как на государство клеток, наделенных некоторой автономией. Однако максимальной сложности достигает клеточное строение в классе простейших. Например, инфузория-туфелька представляет собой свободно живущую двуядерную клетку с многочисленными структурами, которые выполняют аналогичную функцию у многоклеточных организмов. Особенно поражает система размножения, где обычное клеточное деление чередуется с особым половым процессом, в ходе которого меньшее из ядер выполняет функцию половой клетки.

На Земле в данный момент времени обитает не менее 2 млн. видов животных, с биологической точки зрения таких же сущностей, как человек. У каждого из них был свой вид- предок, выходит, что за каждым стоит длинная цепь предков, которая растянулась, по меньшей мере, на 2 млрд. лет. Но если рыбы низшие, то есть менее совершенные, то почему они не вымерли, почему в морях и пресноводных водоемах обитает не менее 20 тыс. видов, в 5 раз больше чем млекопитающих? Почему вымерли не все рептилии? Даже после страшных катастроф, обрушившихся на Землю в конце мелового периода, современные рептилии по числу видов не уступают млекопитающим. Если считать, что современные пресмыкающиеся совершеннее вымерших, то придется признать, что змеи и ящерицы по уровню организации выше динозавров и плезиозавров. С такой точкой зрения не согласится ни один зоолог. А небольшое число видов у высших приматов? Численность их популяций (за исключением человека) довольно низка и постоянно сокращается, а такие виды как орангутанг и горная горилла давно занесены в Международную Красную Книгу. Наконец главная несуразица. Большая часть видов животных приходится на беспозвоночных, из которых на первом месте стоят насекомые. Некоторые семейства жуков и бабочек содержат больше видов, чем тип хордовые со всеми позвоночными. Если стать на объективную точку зрения, то победителями в борьбе за жизнь оказались насекомые, а хрестоматийная последовательность: рыбы - земноводные - рептилии - птицы - млекопитающие - человек, это лишь последовательность появления новых форм.

Существует еще одно заблуждение относительно понятия эволюционного прогресса. Человек склонен рассматривать эволюцию как целенаправленный процесс, в результате которого простые примитивные существа, изменяясь, шаг за шагом, превращаются во все более сложные и совершенные. Основываясь на таком упрощенном понимании эволюции, обычно полагают, что амфибии, например, произошли от тех видов рыб, которые в своем развитии достигли наибольшей степени сложности, а рептилии в свою очередь произошли от наиболее совершенных форм амфибий. Однако реконструкция филогенеза по палеонтологическим данным показывает, что все было как раз наоборот. Крупные морфофизиологические изменения (ароморфозы) наблюдались, как правило, у наиболее примитивных представителей предшествующих классов. Этот очевидный "парадокс" исчезает, если слово "примитивный" заменить словами "незавершенный или неспециализированный", а слово "совершенный" - словами "завершенный или специализированный".

Скептическое отношение к идее "абстрактного прогресса" мы отнюдь не сводим к отрицанию закономерностей при реализации наследственной информации от генотипа к фенотипу (онтогенез) или отсутствую связи между индивидуальным и историческим в ходе эволюции (соотношение онто- и филогенеза). С переходом от одноклеточного организма к многоклеточному онтогенез, как правило, усложняется по форме и удлиняется во времени. Но в процессе эволюции онтогенеза наблюдаются случаи упрощения развития, связанные с возникновением более совершенных способов реализации наследственной информации. Одним из последствий упрощения жизненного цикла является переход от гаплоидной фазы развития (водоросли, мхи и лишайники) к диплоидной (высшие растения); от развития с метаморфозом (амфибии) к прямому развитию (рептилии, птицы и млекопитающие).

5. Смысл постановки проблемы эволюционного прогресса

Разумеется, это - далеко не полный перечень, скажем "мягко", недоумений, возникающих вследствие недостаточно корректной постановки проблемы эволюционного прогресса. При этом, как правило, не удается достичь четкого соотнесения проблемы прогресса с исходными постулатами дарвиновской концепции. Попытаемся хотя бы частично восполнить этот пробел.

Некогда термином "эволюция" характеризовали процесс эмбриогенеза. Еще Аристотель предпринимал попытки истолковать (правда, скорее, на языке философии): каким образом способности, свойства, качества, пребывающие в зародыше, так сказать, в свернутом, "спящем" состоянии (т.е. в потенции) развертываются в актуальные в зрелом организме. Со временем эмбриологию стали рассматривать в качестве суммы представлений о превращении зародыша (эмбриона) в зрелый организм. В современной биологии этот процесс чаще всего истолковывают как трансформацию генотипа в фенотип. Наряду с этим используют и термин "онтогенез", обозначающий индивидуальное развитие организма (от момента формирования зародыша и до конца жизни). В постдарвиновские времена понятие "эволюция" стали употреблять в основном применительно к историческому развитию мира живого в целом. Это же самое на языке систематики частенько характеризуют понятием "филогенез", имея в виду изменение в течение геологических эпох видов, родов, семейств, отрядов, классов, типов, царств. (Оговоримся сразу же, в данной публикации нас мало будет интересовать истолкование эволюции в категориях систематики).

Наиболее зримой демонстрацией развития (прогресса) является, конечно же, процесс онтогенеза. Для характеристики сути этого процесса Аристотель изобрел термин "энтелехия" (буквально означающее - имею цель в самом себе). Сегодня общепринято: процесс онтогенеза - процесс предзаданный, если хотите, запрограммированный. Т.е. телеологичный? Кто-то остроумно заметил: телеология - это такая дама, без которой ни один биолог жить не может, но стесняется показываться с ней на людях. Признавая предзаданность онтогенеза, логично признавать и предзаданность развития мира живого в целом? Но в таком случае, не окажемся ли мы в объятиях этой самой милой дамы, когда ставим перед собой, допустим, такие задачи?

"Конечной" целью теории эволюции является истолкование того, каким образом осуществляется прогресс мира живого - иначе просто некому было бы и задумываться над этой проблемой! "Коронованных" обыденным сознанием "царей природы" - львов, тигров и т.п. - эти проблемы совсем не колышут. Другими словами, на эволюцию мы смотрим как на путь "к себе". Если прибегать к языку прагматизма, то можно будет сказать: биология в целом для того и нужна, чтобы нам, людям, лучше понять самих себя (Кто мы? Откуда мы? И т. д.). Если же выражаться совсем уж утилитарно, - чтобы усовершенствовать медицину. Удивительно ли, что "серьезные" биологи продолжают избегать четкой постановки такого рода целей в рамках своих исследований. Но ведь и среди биологов находятся люди "несерьезные", выдающие "на гора" концепции, типа концепций ортогенеза и т.д. и т.п. Не свидетельствует ли это о том, что есть некие весьма важные аспекты эволюционного процесса, о которые "серьезные" биологи не желают "руки марать" (слишком уж они спекулятивны!) и которые они откладывают "на потом" (дескать, нет пока еще достаточного эмпирического иатериала, чтобы браться за них), или отодвигают их на периферию, отделываясь полунамеками. Не является ли это свидетельством того, что билоги чувствуют "слабину" дарвиновской концепции эволюции в решении проблемы прогресса?

В большинстве сводок по теории эволюции проблема прогресса, несмотря на указанные подвижки, тем не менее, все еще остается отодвинутой на задворки. Не свидетельствует ли это о том, что мы еще недостаточно озабочены этой проблемой? Другими словами, мы еще не научились проблему прогресса достаточно тесно увязывать с исходными дарвиновскими постулатами? Это - действительно задача не из легких. Приходится признать хотя бы следующее весьма важное обстоятельство. Вариативность, естественный отбор и наследственность (в смысле Дарвина и СТЭ), с одной стороны, и прогресс, с другой, - это понятия принадлежащие, если можно так выразиться, к разным "весовым категориям". Во всяком случае, время представлено в них в весьма разных масштабах. Между содержанием понятия "прогресс" и остальными понятиями дарвиновской триады необходимо перебросить некий смысловой "мостик". Другого пути не видится, если вопрос о собственном происхождении мы должны оставить в естественнонаучной плоскости. Другими словами, неизбежно придется несколько сместить акценты в наполнении смысловым содержанием понятий дарвиновской триады. В особенности это коснется понятия "наследственность".

Ни одна из составляющих дарвиновской триады (ее, так сказать, "три кита", на которых держится дарвиновская концепция эволюции, т.е. изменчивость, наследственность, естественный отбор или борьба за существование) неустранима (иначе рушится вся "конструкция"). В этом смысле они равны, но среди равных всегда находятся и "более равные". К последним принято причислять естественный отбор, именно ему биологи склонны приписывать творческую роль. И это - "по заслугам", но всего этого достаточно лишь для рассмотрения эволюции в масштабе ее элементарного шага (смены одного поколения другим). Однако, все составляющие дарвиновской триады фиксируют нечто, скорее, текущее, оперативное, преходящее, в то время как для фиксации прогресса требуется понятие, характеризующее нечто более фундаментальное, составляющее, так сказать, золотой фонд протекшей эволюции, арсенал ее основных "изобретений". "Преходящее, оперативное" - не в том смысле, что имеется в виду нечто, дееспособное лишь на некоторых этапах эволюции. Нет, составляющие дарвиновской триады - вечные предпосылки и спутники прогресса, последнего просто не может быть без их творческого со-участия, со-действия. Однако, они в сравнении с прогрессом - это нечто лишь вспомогательное, нечто типа строительных лесов.

Да, конечно, строительные леса демонтируют и убирают по завершении строительства. Да, конечно, строительные леса никоим образом не должны сказываться на возводимом сооружении (на его архитектуре, конструкции и т.п.). Строительные леса и само сооружение - это как бы "независимые переменные". Аналогия не работает? Но представим себе строительные леса при возведении, допустим, телебашни типа Останкинской. Здесь строительные леса могут быть автономными по отношению к возводимой башне только лишь при сооружении ее самых нижних "этажей". По мере возрастания ее высоты строительные леса (монтажная площадка) перемещается с ее "ростом". Это значит, что монтажная площадка опирается на уже возведенную часть башни. С каждым шагом вверх осуществляется масса проверок: выполнены ли все требования (а на разных высотах они несколько разные) технологии строительства, обеспечивают ли заложенные в проект решения достаточную прочность и надежность и т.д. и т.п. Главное же, что подвергается проверке, - это направленность приращений башни, проще говоря, растет ли она вертикально вверх, т.е. туда, "куда надо". Все эти проверки и испытания, может быть, уместно соотносить с действием естественного (или искусственного?) отбора, как бы корректирующим возникающие вариации (уклонения)? Нам бы особо хотелось обратить внимание вот на какой момент аналогии: каждый последующий (приросший) ярус башни поддерживается всеми предыдущими. Чем ближе к основанию расположен элемент несущей строительной конструкции, тем более своей прочностью (надежностью) он гарантирует пребывание на положенной высоте всех выше его расположенных. Бытие организма, принадлежащего более высоко расположенному ярусу лестницы существ, тем более "безбедно", чем более надежно оно поддерживается жизнеспособностью, активностью всех "ниже пребывающих"? Знак вопроса сам собой исчезнет, если иерархию живых существ представлять более конкретно, т.е. применительно к каждому "отдельно взятому" БГЦ (здесь она предстает в виде экологической пирамиды). Аналогии с функционированием механических систем удобны тем, что очень многое здесь уже теоретически осмыслено, познанное затем грамотно заложено в проект, а главное - подтверждено практикой, хотя, разумеется, любая аналогия - не более, чем аналогия. По мере продвижения вверх меняется и сама монтажная площадка, пока, в конце концов, не изживает сама себя:..

6. Проблема накопления новаций в процессе эволюции

А теперь позволим себе - по аналогии - сформулировать такой предваряющий более обстоятельное рассмотрение проблемы посыл. По мере приращения лестницы существ сверху в ходе прогресса мира живого у каждого нового иерарха меняется и наполнение мутаций-вариаций. Их направленность перестает быть столь же "слепой" (каковой она была в самом начале прогресса и остается таковой у обитателей нижних ступенек лестницы существ). Меняется и сам естественный отбор, меняются и технологии трансляции видового опыта. (Наверное, не случайно в середине прошлого века было предложено к осмыслению словосочетание "эволюция эволюции"?). Таким образом, над обеспечением эволюционного прогресса упорно трудятся все три звена дарвиновского "механизма" эволюции. Однако, принятие идеи прогресса заставляет особое внимание обратить не просто на момент наследственности (в смысле Дарвина и СТЭ), преемственности, сколько на момент накопления (ассumulation) новаций в длинной чреде поколений. В таком случае проблема наследования оказывается наиболее тесно связанной с проблемой эволюционного прогресса.

Истолкование прогресса - задача куда как более сложная, чем истолкование элементарного шага эволюции. Процесс развития - это процесс нелинейный (если прибегнуть к языку физики). Это означает, что результаты предыдущего шага (этапа, фазы) процесса сказываются на протекании последующего. Онтогенез (включая и эмбриональную стадию) - это процесс не просто нелинейный, а процесс запрграммированный, предзаданный. Запрограммированность, кумулятивность онтогенеза заключается в том, что только реализация предыдущего шага программы "открывает двери" для осуществления последующего. Разумеется, абсолютно жесткой запрограммированности не существует ни где. Везде имеют место сбои того или иного рода, ошибки, "брак", выходы за пределы допуска, "шумы" (в смысле, искажения передаваемой информации, сигналов) и т.д. Неполнота исполнения предыдущего шага неизбежно порождает феномены девиации (уклонения от предзаданности, от "нормы"), вносит некие помехи в осуществление последующего шага, а, может быть, - и всех последующих. В ходе эволюции были изобретены механизмы регуляции, восстанавливающие полнометражное исполнение программы. Но ведь и они не всесильны, далеко не все возмущения можно элиминировать, вернуть процесс "на путь истинный". Естественно, особо значимо в этом плане исполнение первых шагов программы: сбои на этих этапах вообще ставят под вопрос достижение "цели", исполнение заключительных шагов программы.

Положенное Дарвином начало в истолковании эволюции, видимо, не дает его последователям решимости к более расширенному истолкованию наследственности. Отсутствие таковой не в последнюю очередь, на наш взгляд, вытекает из, скажем так, "усредненной" постановки проблемы наследственности. На первый взгляд такое суждение может показаться довольно странным - именно в исследовании этой грани эволюции в постдарвиновские времена и были достигнуты самые впечатляющие успехи. Более того, благодаря достижениям генетики удалось осуществить значительную модернизацию дарвиновской концепции, создав синтетическую теорию эволюции (СТЭ). Заметной вехой на этом пути можно считать работу Huxley J.S., Evolution, the modern synthesis, Allen and Unwin, L.,1942.

Разумеется, потенциал начавшегося синтеза и сегодня еще далек от исчерпания. Однако, не бесполезно принять во внимание еще и такое обстоятельство. Предыдущее и последующее поколения у многих видов живых существ (в особенности у занимающих нижние "ступеньки" лестницы существ) связаны между собой только и исключительно через эмбрион. (Генетики, в отличие от эмбриологов, предпочитают редуцировать последний до содержания генотипа). Эта связка у "низов" чрезвычайно тонка и к тому же в ходе смены поколений проверяется на прочность довольно суровым судьей - естественным отбором. Абсолютное большинство из них не выдерживают этой проверки - чаще всего связка прерывается, так и не успев начаться. (Вспомните, с какой легкостью в детстве мы решали судьбы огромного дерева, поджигая тополиный пух!). Для вида такая технология продления рода явно не экономна, не расчетлива, если не сказать, расточительна. И, тем не менее, "канат" жизни вида, хоть и сплетается из тончайших нитей, может тянуться и через геологические эпохи.

Удивительно ли, что эволюционный прогресс исхитрился сделать эту нить более "толстой", точнее, добился того, чтобы "в когтистые лапы" естественного отбора она попадала уже более прочной, более основательной. Элите мира живого удалось "изобрести" более надежную связь между поколениями - она стала осуществляться не только через гены (генотип). Выявлением указанного "не только" в последнее время интенсивно занимается так называемая биология развития (biology of development). Однако, на наш взгляд, добытый здесь материал еще не удалось инкорпорировать должным образом в тело эволюционной концепции. Попытаемся проанализировать, каким образом "усредненность" (совместно и для "низа", и для "верха" лестницы существ) постановки проблемы наследственности сказалась на творчестве самого Дарвина, а позже проявилась и в последующих модификациях его концепции эволюции.

Проблему прогресса Дарвин и не стремился выдвигать на первый план. И это не удивительно, поскольку она в рамках созданной им схемы объяснения протекания эволюции оказалась, по большому счету, не решаемой. Ее вполне достаточно лишь для обоснования увеличения разнообразия мира живого, для обоснования возникновения от вида-прародителя нескольких новых подвидов, видов, родов и т.п., в сущности, с той же самой высотой организации. Другими словами, решаема лишь проблема происхождения от вида-прародителя нескольких новых подвидов или даже видов (скажем, от какого-нибудь там "вепря" вот так-то могли произойти и свинья, и бегемот). Такого рода общий "вектор" эволюционных построений нетрудно ощутить уже в самом названии его основного труда. Почему так сложилось?

В качестве "строительных лесов" при введении ключевого для него понятия "естественный отбор" Дарвин использует методику искусственного отбора. Обратим внимание на теневую сторону такого подхода. За всю многовековую историю селекции одомашненных живых существ человеку не удалось хотя бы на чуть-чуть приподнять планку высоты организации ни одного из них - собака так и осталась собакой, а пшеница - пшеницей, несмотря на стремительно возрастающее многообразие выводимых пород (сортов)! Сегодня не будет лишним указать и на оборотную сторону этого процесса: увеличение пород одомашненных животных и растений неизменно сопровождалось обеднением разнообразия их диких прародителей. Более того, деятельность человека с неизбежностью приводит к понижению "средней" высоты организации стремительно сокращающейся дикой природы. Конечно, использованное нами выражение не так уж далеко ушло от словосочетания "средняя температура по больничной палате", но смысл сказанного достаточно прозрачен.

Разумеется, было бы абсолютно нелепо полагать, что Дарвина не волновала проблема возникновения более существенных различий между обитателями мира живого - не зря же он прибегает к услугам понятия "высота организации". (Понятием, кстати, не имеющим ни какого родства с категориями систематики, но имеющим самое непосредственное отношение к понятию-образу "лестница существ", введенному в оборот еще в доэволюционной биологии). В данной публикации мы постараемся сделать акцент именно на проблеме прогресса, но для начала (запевки) нам придется ограничиться самым простеньким его определением: самое главное в эволюционном прогрессе можно "измерять" приращением (increment) лестницы существ сверху (все прочие его определения, будем считать, лишь детализируют указанный параметр). Такая постановка открывает, на наш взгляд, больше перспектив к осмыслению проблемы наследования.

СТЭ вобрала в себя достижения генетики первой половины ХХ века. Последняя успела превратиться в науку сугубо экспериментальную. А это значит, что, как и концепция Дарвина, преимущественное внимание она обращает на то, каким образом отдельные признаки, ярко демонстрирующие себя в фенотипе, предопределены конституцией ("конструкцией") генотипа. Другими словами, СТЭ молчаливо предполагает, что фенотип детерминируется, в сущности, только генотипом, а, значит, и прогресс связан только и исключительно с совершенствованием генотипа. При рассмотрении смены поколений, напр., мухи дрозофилы этого вполне достаточно! А вот достаточно ли этого для анализа смены поколений, допустим, плацентарных млекопитающих? Нам представляется уместным сделать такой вывод: СТЭ, как и концепция Дарвина, достаточно хорошо истолковывают лишь динамику эволюции обитателей нижних и средних "ступенек" лестницы существ.

Проблему наследственности (как, впрочем, и проблему эволюционного прогресса) и сегодня продолжают ставить, скажем так, в "усредненном" виде. Можно сказать, что такая метода унаследована от Дарвина. Ее суть: формулируется какой-либо тезис, а затем начинается его обсуждение и иллюстрация на материале, относящемся ко всему миру живого, как флоре, так и фауне. В частности, и проблема наследственности обсуждается как "одна на всех", и для амебы, и для слона. Такая манера подачи материала превалирует и в подавляющем числе современных сводок по эволюции.

7. Проблема наследственности. Влияние не ее рассмотрение достижений генетики

Обсуждая проблему наследственности, ее, как правило, не ставят в непосредственную связь с проблемой эволюционного прогресса. Если же эту связь и подмечают, то скорее мимоходом, не вдаваясь особо вглубь проблемы. Н.В. Тимофеев.-Ресовский и др., обсуждая проблему эволюционного прогресса, отталкиваются в основном от пионерских работ Дж. Хаксли ("Progress", 1923; и "Natural selection and evolutionary progress", 1936). Их собственная позиция: ":приходится отказаться от понятия прогресс "вообще" и расчленить это неопределенное (выделено нами) общее понятие на систему понятий" (с. 276). И авторы расчленяют его, идя, опять же, по стопам Дж. Хаксли, но разбивают не на систему, а скорее на набор понятий, в общем-то, не более определенных и, надо прямо сказать, неуклюжих. При этом авторы даже не ставят вопрос о прогрессе в технологиях трансляции (в ходе смены поколений) видового опыта в целом, ни о прогрессе в технологиях как собственно эмбриогенеза, так и процедурах вскармливания-воспитания. Заключают авторы этот раздел такими словами: "Из рассмотренных нами пяти форм эволюционного прогресса в сущности лишь неограниченный прогресс представляет то, что мы, эволюционисты, сознательно или бессознательно склонны подразумевать под термином эволюционный прогресс" (с. 288). Предложенное Дж. Хаксли понятие "неограниченный (?) прогресс" вряд ли можно отнести к разряду удачных. При рассмотрении его смыслового содержания авторы, однако, отмечают и один из, на наш взгляд, очень важных моментов. Воспользуемся образом лестницы существ. Смысл отмечаемого в таком случае можно будет передать такими словами: обитатели ее верхних "ступенек" постепенно "освобождаются" от нарушающего влияния кратковременных и случайных факторов среды обитания, ":становясь в своих жизненных процессах и индивидуальном развитии все более автономными" (выделено нами; с. 285). Этим самым авторы воспроизводят очень важную, на наш взгляд, мысль И.И. Шмальгаузена, высказанную в первом (1946) издании его капитального труда "Проблемы дарвинизма". И.И. Шмальгаузен повторяет этот тезис и во втором издании. "Позднее развилось живорождение и особая форма заботы о потомстве (кормление молоком). Млекопитающие поднялись на высшую ступень эволюции" (См. Шмальгаузен И.И., Проблемы дарвинизма, 1969, стр. 423).

В сводке (Харрисон Дж.и др. Биология человека, М., Мир, 1979) начисто отсутствует хотя бы небольшой раздел о пренатальном (сугубо физиологическом?) этапе онтогенеза человека. Здесь ограничиваются минимумом сведений из biology of development. Впрочем, (ощущая "зауженность" смыслового содержания классического понятия "наследственность"?) авторы вводят еще и понятие "наследуемость" (heretebility). "Наследуемость - это доля наблюдаемой вариансы в популяции, которую можно отнести на счет генетических причин". (Харрисон, с.182). Продолжим это начинание.

Для осознания предлагаемой постановки проблемы наследственности в ее расширенном объеме (т.е. как проблемы наследования, включающей и момент накопления) позволим предложить для осмысления такой (увы, несколько кощунственный) мысленный "эксперимент". Предположим, что мама любого из известных человечеству (состоявшихся) гениев ушла бы из жизни в силу стечения каких-либо обстоятельств. Врачам удалось бы спасти только эмбрион будущего гения, не прошедший еще и первой стадии деления. Предположим далее, что он моментально был бы доставлен в клинику (лабораторию), оборудованную наисовременнейшим оборудованием и укомплектованную штатом квалифицированнейших специалистов всех мастей, умеющих виртуозно на нем работать. А теперь вопрос сугубо риторический - стало ли бы известно людям имя этого гения, если бы так и не воспользовались бы стародедовским способам эмбриогенеза? Но все закончилось бы вполне благополучно даже в самой захудалой лаборатории, если бы встала необходимость вырастить "гения" среди насекомых (муха дрозофила!), рыб, рептилий, птиц и :.(?). Наверное, сегодня отнюдь не бесполезно четко знать, до какой "ступеньки" лестницы существ можно "подняться" (при "движении" снизу вверх) при выращивании потомства in vitro? Разумеется, по мере развития науки и техники планка будет повышаться, но удастся ли достичь "потолка"?

Впрочем, вряд ли была нужда так далеко ходить за примером. Перелетными птицы не "рождаются" - они ими становятся. Дикий гусь, напр., даже с самым отличным набором генов, "рожденный" в инкубаторе, по осени отправится в теплые края только в том случае, если получит "воспитание" в ставшей ему родной популяции.

Сегодня эвристичнее ставить вопрос не просто о трансляции от родителей к детям некоего отдельного признака, а видового опыта в целом. И ставить этот вопрос следует эксплицитно, т.е. в виде четко сформулированных исходных тезисов. Другими словами, требуется весьма существенная новация в стиле мышления, заставляющая возвратиться к "началу" обоснования идеи эволюции. Генотип - это, разумеется, основной концентрат пройденного видом пути, однако не только он один несет ответственность за передачу потомкам всех "богатств", накопленных предками за всю историю борьбы вида за место под Солнцем. Кодированное в генотипе начинает раскрывать свое содержание в эмбриогенезе. Последний же организован очень и очень по разному у обитателей нижних и верхних "ступенек" лестницы существ. У "элиты" эмбриогенез начинается с внутриутробной стадии, значимость которой резко возрастает у каждого нового иерарха (доминантного существа - по терминологии Дж. Хаксли). Именно на этой стадии каждый организм получает в первую очередь бесценный "дар" от всей протекшей эволюции, создавая этим самым задел для последующих стадий онтогенеза. Постнатальная часть онтогенеза (движения от генотипа к фенотипу) во многом предопределена пренатальной и связана скорее лишь с усвоением собственно оперативной составляющей опыта вида.

Генетика ХХ века наполнила представления о наследственности достаточно богатым содержанием. Однако все эти сведения хорошо работают лишь при истолковании эволюции обитателей нижних "ступенек" лестницы существ - до уровня какой-нибудь там "возлюбленной" генетиками мухи дрозофилы. Если же во главу угла ставить истолкование прогресса применительно к миру живого в целом, то рассмотрения лишь элементарного шага эволюции будет уже недостаточно. Дело в том, что понятием "прогресс" принято обозначать нечто такое, что невозможно рассмотреть ни под каким микроскопом в границах одной смены поколений, хотя отличие детей от родителей (всякие там мутации-вариации) нередко удается зафиксировать и невооруженным глазом. Точнее, это отличие квалифицировать в качестве показателя прогресса было бы делом довольно неосмотрительным, даже если это отличие и удалось бы измерить с абсолютной точностью. Математикам и физикам хорошо известно, что вычертить функциональную зависимость между какими-либо параметрами исследуемого объекта (процесса) по двум замерам (двум точкам на координатной плоскости) - проблема не решаемая (через две точки на плоскости можно провести не только прямую, но и бесчисленное множество кривых). Другими словами, для констатации наличия прогресса (даже если его критерии и сформулированы вполне эксплицитно) придется принимать во внимание длинную чреду поколений.

8. Преемственность и забота о развитии потомства

Философы при обсуждении проблем общественного прогресса нередко используют термин "преемственность". (Впрочем, и биологи прибегают к услугам схожего понятия - cultural inheritance; см. Эрман Л., Парсонс П. С. 441 - 445). Экономисты же, рассматривая материальную и наиболее динамичную его составляющую, предпочитают вести речь не просто о трансляции (последняя предполагается как само собой разумеющееся), но и о накоплении (ассumulation) капитала, инноваций и т.п. при переходе от одного цикла производства к другому. Повторим еще раз сакраментальное (ревизионистское?) суждение: может быть и эволюционистам не помешало бы, когда во главу угла ставится проблема прогресса мира живого (приращения лестницы существ сверху), расширить смысловое содержание термина "наследственность", настолько, чтобы не терялся и момент аккумуляции? Попытаемся аргументировать эвристичность такого нововведения.

В СТЭ сегодня принято в качестве элементарного шага эволюции рассматривать смену поколений. При этом главное внимание обращают на то, как заложенное в генотипе затем развертывает себя во всем блеске в фенотипе. Однако, технологии такого развертывания у представителей верхов и низов лестницы существ довольно разные.

У одноклеточных технология трансляции достигнутого настолько проста, что по окончании мейоза предка невозможно (в принципе?) отличить от потомка. То, что принято обозначать словом "эмбриогенез", здесь практически отсутствует. У несколько более сложно организованных (напр. у насекомых) эмбриогенез весьма своеобразен - он состоит из ряда метаморфоз. Кроме того, у них практически отсутствует и процесс взросления. Насекомые появляются на свет сразу как бы в "готовом виде", т.е. взрослыми. Иные и живут-то всего один день - о каком взрослении тут можно вести речь? Вот эта прекрасная бабочка еще вчера ("в детстве"?) была безобразной гусеницей. Ее прежняя жизнь прошла совсем в другой "шкуре", была связана совсем с другим образом бытия. Кто это сказал, что "рожденный ползать летать не может"? Может! Вот только жизненный опыт гусеницы вряд ли пригодится бабочке. "Эмбриогенез" насекомых - весьма древнее и, надо признать, довольно примитивное "изобретение" эволюции, но, как оказалось, достаточно эффективное (в общей организации жизни оно работает и по сей день).Есть и такие виды живых существ (напр. рыбы из породы лососевых), у которых есть взросление, но дети ни одного дня не живут под присмотром своих родителей. Здесь, как и в первом случае, преемственность между поколениями осуществляется в простейшей форме - только через гены.

Подвержен ли процесс эмбриогенеза и взросления у обитателей низов действию естественного отбора? Несомненно! Бытие любого из них на всех его этапах (даже бабочки-однодневки) протекает не в "гордом одиночестве", а во взаимодействии со всеми остальными составляющими БГЦ. От "доброй воли" последнего многое зависит, в частности, успеет ли нужное количество особей каждого вида повзрослеть и принять участие в оставлении потомства. Даже специалисты по биологии человека при рассмотрении его онтогенеза также не сбрасывают со счетов влияние внешней среды. Правда, они предпочитают (возможно, не желая лезть "в чужой огород") вести речь о влиянии параметров БГЦ (биосферы), вынося за скобки влияние параметров собственно социальной природы. Однако, во всяком случае, некоторые из них отваживаются и на такие красивые сентенции: человек рождается дважды (Э.Г. Эриксон); культура - это "второе чрево". Многозначительное утверждение! Такое случается только с нами или имеются прецеденты в мире живого?

С появлением каждого нового иерарха технологии наследования видового опыта остаются неизменными? Присмотримся. Обитатели нижних ступенек "лестницы существ" вступают в борьбу за существование с самого момента "рождения" (применительно к продуктам деления клетки даже нельзя сказать, кто из них "мать", а кто - "дочка"). Лоном для растений является "мать сыра земля". По мере роста (взросления?) если и появляются новые свойства и качества, то очень немногие Их рост с самого начала подвержен всем пертурбациям среды обитания. Похожая "судьба" и у большинства насекомых. А вот у "элиты" мира живого (в особенности у плацентарных млекопитающих) жизненный путь начинается в утробе матери. Естественно, такое начало онтогенеза протекает в более комфортных условиях - оно как бы экранировано, изолировано, защищено от многих внешних воздействий телом матери (в подобных случаях иногда говорят о "буферном" эффекте; см. напр., Дж. Харрисон и др., с. 189). "Буфер" - это, в сущности, нечто пассивное. Этим достигается более надежное развертывание хотя бы того, что уже содержится в генотипе. Только ли этим ограничиваются функции материнского тела применительно к пренатальному этапу онтогенеза? Обратим внимание на такую банальность - эмбриогенез и самого "высокого" иерарха начинается почти с того же, с чего начиналась Жизнь - с одной-единственной оплодотворенной клетки. Разумеется, яйцеклетка яйцеклетке - рознь (по одной-единственной клетке наука сегодня может определить: это - муха, а вот это - лось)! Яйцеклетка, напр., человека по своему "содержанию" - это далеко не то, что у какой-нибудь там амебы. Довольно часто исследователи обращают внимание на момент сходства начальной стадии эмбриогенеза (яйцеклетка, бластула, гаструла::) у многих животных, во взрослом состоянии разительно не похожих друг на друга. В пренатальный период эмбрион плацентарных животных, в сущности, повторяет практически весь ход эволюции (чем ниже положение на лестнице существ, тем короче повторяемый отрезок, относящийся к тому же лишь к "началу" эволюции). Повторяется, но лишь, так сказать, магистральный путь эволюции, к тому же, в очищенном от случайностей виде. Все зигзаги (уклонения?) протекшей эволюции уже как бы "отфильтрованы" или, лучше сказать, "спрямлены", "сглажены"? Эмбриогенез становится все более четко канализованным, векторизованным? Может быть, у каждого нового иерарха генотип начинает предопределять не только фенотип, но и путь (программу индивидуального развития) к нему? Но только ли генотип?

Хорошо известно еще и вот что. После родов эту обузу (защиту? только ли защиту?) от многих невзгод среды обитания берут на себя нередко не только родители(ь), но и почти что вся популяция (стадо, стая). Более того, суть дела не столько в "огораживании" взросления (в том, чтобы сделать его менее подверженным возмущающим воздействиям среды), сколько в том, чтобы сделать его и менее "рыскающим" (т.е. в большей мере насыщенным процедурами научения, сокращает число "тычков" и "шишек"), а также согретым заботой, опекой, или даже лаской родителей. И хотя обучение "по уши" погружено в поведение (работают механизмы подражания на основе принципа "делай как я"), даже у животных оно начинает дополняться специальными сигналами, своего рода "ценными указаниями".

9. "Двуступенчатая" технология трансляции видового опыта

Нельзя не сделать вывода: еще в ходе эволюции была "изобретена" и отработана, так сказать, "двухступенчатая" (может быть тут уместна аналогия с устройством межконтинентальной ракеты?) технология трансляции видового опыта. К самой древней (посредством генов) со временем добавилась еще и трансляция видового опыта посредством воспитания. (В обыденной речи мы совершенно не подмечаем, что прилагательные "воспитанный" и "упитанный" "выросли" из одного корня; естественно, говоря о воспитании, будем иметь в виду не только вскармливание). Причем, чем выше положение животины на "лестнице существ", тем большая часть видового опыта передается через воспитание. Указанные ступени независимы или как бы предполагают друг друга? Первая ступень ракеты продолжает "существовать" во второй, можно сказать, в виде величины скорости, которую она успела ей сообщить. Даже по этой механической аналогии можно усмотреть, что "ступени" не вполне автономны, а как бы предполагают существование друг на друга: "траектория" движения первой ("судьба") продолжает "жить" в "траектории" второй. Почему эволюция "выбрала" такую стратегию прогресса? Мало этого, может быть, между двумя названными "ступенями" уместно "вклинить" еще одну, когда речь заходит об элите? Мы имеем в виду, что необходимо учитывать и активное влияние материнского организма на этапе пренатального развития потомка? Об этом попозже, а пока обсудим вопрос о предзаданности онтогенеза. Уместно ли характеризовать ее понятием "закон"?

Начнем с констатации известного всем и каждому. Значение процедур социализации для человека исключительно велико. Может быть, в результате их совершенствования не возникнет необходимости учитывать все то, что генетики обозначают термином "наследственность"? Может быть, дело идет к тому, что культура (все собственно человеческое) станет чем-то не просто доминирующим, а всесильным? У такой точки зрения и сегодня не мало сторонников (не говоря уже о прошлых веках).

И все-таки нельзя не учитывать, что современная генетика под юрисдикцию понятия "наследственность" (всего, что задается генами) все более решительно начинает подводить не только параметры тела, но и все большее число параметров психики (разумеется, применительно к организмам с ЦНС). Ранее в подобных случаях имели в виду способности, обозначаемые словами рефлекс, инстинкт, комплексы фиксированных действий, ритуалы и т.п. Но уже не один десяток лет в качестве самостоятельной научной дисциплины существует генетика поведения, стремящаяся охватить весь образ жизни в его динамике от рождения и до смерти. Эта и многие другие подвижки позволяют предположить, что в недалеком будущем в лексикон науки прочно войдет словосочетание "онтогенетическая программа". Ранее уже говорилось о существовании такой дисциплины как биология развития (developmental biology), исследующей процесс онтогенеза любых живых существ. (Может быть, применительно к человеку уместнее прибегать к понятию "программа жизни"? Впрочем, Э. Майр еще в 1974 г. ввел в оборот понятие "генетическая программа" в работе "Behavior programs and evolutionary strategies").

Понятием "онтогенетическая программа" можно было бы обозначать закодированное в генах задание ("программу-минимум"), точнее, программу, задающую лишь ключевые, "опорные", фундаментальные (как на контурной карте) этапы на весь срок жизни. Очевидно, что каждый из высших организмов сначала должен повзрослеть, утвердить себя в этом мире, пройти чрез горнило борьбы за существование, а также развить в себе весь набор способностей, позволяющих принять участие в продолжении рода (иначе вид просто "сошел бы с дистанции"). О существовании такого рода онтогенетической программы говорит хотя бы такой твердо установленный факт (не знающий ни одного исключения!): бытие любого многоклеточного организма при самой "счастливой судьбе" непременно заканчивается самоликвидацией ("самоубийством"), т.е. тем, что в повседневности мы обозначаем словами - естественная смерть. (Кстати, жизнь любого многоклеточного организма - это череда как бы микросамоубийств - речь о клетках, уклонившихся в своем функционировании от нормы).

Чем "ниже" на лестнице существ располагается данный вид, тем большая часть особей каждого поколения кончают "неестественной" смертью, т.е. становятся добычей других обитателей БГЦ, так и не успев "оттянуться по полной программе". Впрочем, и такой исход как бы "предусмотрен" экономикой природы (как изящно выражались во времена Ч. Дарвина) - в ней ни что не пропадает зря. "Низы" берут свое числом (вид ухитряется выживать за счет обилия потомства - хоть одному из миллиона, да "повезет"), а "верхи" - умением (выживать)! Приходится констатировать: естественная смерть каждого из нас в качестве заключительного звена нашей, человеческой программы жизни унаследована нами в качестве непременной - увы?! - составляющей от эволюции. А может быть индивидуальная смерть - это и наинепременнейшая предпосылка общественного прогресса?

10. О мозге

Нельзя не отметить и такое обстоятельство. Самым долго формирующимся органом у элиты является мозг. Причем его формирование должно быть сопряжено (только ли по времени?) с теми стадиями взросления, которые и предназначены в основном для усвоения ментальной составляющей образа жизни предков. Детеныши львов, тигров, пантер (царей природы!), выросшие в "инкубаторе" (вне родного БГЦ!), испытывают большие трудности (если вообще выживают) после того, как их уже взрослыми "бросают" в объятия "дикой природы" (т.е. возвращают в те самые условия, в которых сформировался вид). Дельфины (наши "братья по разуму"?), выращенные в аквариуме (загородке), испытывают стресс, когда их выпускают "на волю", а некоторые из них возвращаются обратно в "тюрьму". Надо полагать, программа, закодированная в генах, в ходе взросления в этих случаях сочеталась совсем не с "теми" условиями среды обитания, для корректировки со стороны которых она была предусмотрена! Не напрашивается ли отсюда вывод: нечто подобное (столь же печальная судьба), видимо, имело бы место и при самом "лучшем" наборе генов, т.е. при самой совершенной наследственности (в смысле и Дарвина, и СТЭ)? Процветание одичавшей собаки динго в среде "аборигенов" животного мира Австралии - "исключение", лишь подтверждающее правило! (Может быть, возможность такого "успешного" одичания заключена в том, что дичать пришлось плацентарному млекопитающему в среде лишь сумчатых аборигенов?).

11. Проблема наследственности в ракурсе конкретной биологии

Выше мы ограничивались предельно общими рассуждениями. А что говорят по этому поводу конкретные отрасли биологии? Генетика (включая и генетику поведения) - наука экспериментальная. Вполне естественно, что и сегодня наиболее обстоятельно выявлено лишь проявление влияния (детерминации) отдельных генов на адекватные (коррелятивные) параметры фенотипа. Наряду с этим давно удалось установить: имеются и такие признаки фенотипа, о которых ":обычно нельзя сказать, что они контролируются тем или иным геном" (Эрман, с.145). Проявления генов такого рода исследуются количественной генетикой. "Цель количественной генетики - подразделение полученной в опыте фенотипической изменчивости на составляющие - генотипическую и средовую компоненты" (там же). Как видим, авторы даже не считают уместным (пока?) ставить проблему наследования потомством видового опыта в целом. Одна из составляющих этой проблемы формулируется в таком виде: "Взаимодействие генотипа и среды (ГС-взаимодействие)". Начинается этот параграф с весьма знаменательного признания: "Наиболее простые модели количественной генетики основываются на предположении (выделено нами) о том, что взаимные влияния генотипа и среды аддитивны:.На этом допущении основана большая часть наиболее простых теоретических моделей исследования, но оно не всегда имеет место в действительности" (с. 146). Аддитивность означает: целое равно сумме частей. Чистая "арифметика"! Народная мудрость, между тем, испокон века придерживается (правда, преимущественно на практике) принципа: целое больше суммы своих частей. Воспроизведение нами этой народной мудрости отнюдь не стоит расценивать как призыв изменять "уставу" науки и пускаться во все тяжкие. Достаточно и того, чтобы исследователи хотя бы "задним умом" учитывали величину (диапазон) погрешностей, вытекающих из использования любой из методик научного исследования.

Онтогенетическая программа реализуется всегда в той или иной конкретной среде, оказывающей как бы некое "сопротивление" ее исполнению. Игрой своих сил среда вызывает те или иные "уклонения" в ходе реализации онтогенетической программы. Применительно к человеку генетика поведения констатирует: культурная наследуемость почти полностью маскирует заложенное в биологической наследуемости (см. там же с. 441). Чем ниже "спускаться" по лестнице существ, тем дело начинает обстоять "с точностью до наоборот". Однако и здесь, наверное, не вполне корректно полагать, что генетическая предзаданность "входит" в стихию воздействий среды совсем подобно тому, как нож входит в масло. Вероятнее всего, у обитателей нижних ступенек лестницы существ генетическая программа является настолько "неподдающейся", что, скорее, начисто "вырубается" (т.е. онтогенез на этом заканчивается), чем корректируется.

Учитывая сказанное, мы полагаем, что понятие "закон" в применении к онтогенезу каждой особи не является самым подходящим, хотя и совершенно очевидно, что траекторию движения от генотипа к фенотипу никак не назовешь хаотичной. Может быть, было бы уместно воспользоваться смысловым содержанием понятия "программирование"? Понятие "закон" (в отличие от смыслового содержания термина "программирование") как-то не очень намекает на поэтапность, стадиальность онтогенеза, в результате чего и появляются новые качества. Понятие "закон" характеризует, скорее, лишь функционирование, (т.е. нечто повторяющееся, как бы "бег по кругу"). Программирование, конечно же, не исключает существование цикличности, но "в себе" (как любят выражаться философы). Понятием "программирование" акцент делается на движение к некоей "конечной цели". Другими словами, оно более родственно понятию "энтелехия". Онтогенетическая программа напоминает, скорее, вектор, чем скаляр. Разумеется, запрограммированность онтогенеза ("судьбы") отличается по степени жесткости, определенности от программ, разрабатываемых в рамках информатики и информационных технологий.

Итак, понятие "онтогенетическая программа" нам кажется более предпочтительным, нежели понятие "закон". Но на каких "скрижалях" записывается эта программа? Только ли в генах? У "низов" онтогенетическая программа коротая, включает в себя относительно небольшое число "шагов" (операций). Для них БГЦ - это "нянька", "мудрый наставник", или, скорее, - "диктатор", "деспот" (хотя, конечно же, и не всесильный)? К тому же их программы и более короткие, и настолько жесткие, что само их развертывание вряд ли диктуется БГЦ, хотя он способен почти что на сто процентов распоряжаться их жизнью и смертью. Управлять всецело траекторией движения от генотипа до фенотипа он вряд ли способен. Онтогенетические программы у элиты более "длинные", но и у зайчихи всегда рождается зайчонок, у медведицы - медвежонок. (Нам кажется это настолько само собой разумеющимся, настолько банальным, что мы даже не даем себе труда оценить этот факт по достоинству, хотя иногда и шутим: да это же помесь ужа и ежа! А между тем будущая "профессия" каждой животины еще до рождения как бы "написана" у нее "на лбу" - уже генотипом "предусмотрено" какую экологическую нишу ему предстоит занять в соответствии со "штатным расписанием" БГЦ. Но это же самое "предусмотрено" и организацией БГЦ. (Такая "цепочка" трансформаций вещества и энергии в рамках БГЦ сложилась на предыдущих этапах эволюции). Зайчонка, напр., "ни при какой погоде" он не способен "перевоспитать" в лису или волка. Это и не входит в его "обязанности" (во временных границах вот этого поколения)!

Если уровни организации живого представить в виде "вертикального" ряда (в виде иерархии), то процесс взросления любого "элитного" организма можно было бы истолковать так: это - как бы процесс противоборства "на встречных курсах". С одного "конца" это - детерминация, исходящая от генотипа (детерминация "снизу вверх"), а с другого - детерминация, исходящая от биогеоценоза (детерминация "сверху вниз"). В ходе противоборства генотип "гнет" свое, а БГЦ (биосфера) - свое. Закодированное в генотипе ведет себя как лоза - "гнется, да не ломится" (не ломается), "хамелеонствует", да не теряет лица. Только простоты ради можно вести речь о "двойной" детерминации, на самом деле процесс становления каждого из иерархов вовлечен в бытие всех биосистем, располагающихся на соответствующих уровнях организации живого. (Рассмотрению чего-то подобного посвящена глава 6 работы: Эрман, Парсонс, Генетика поведения и эволюция).

Как было показано в предыдущей статье, сегодня все больше предпочитают эволюцию истолковывать не в категориях систематики, а в понятиях концепции структурных уровней. При этом элементарной эволюирующей единицей эвристичнее всего оказывается признать БГЦ а понятие "естественный отбор" толковать в качестве момента его саморегуляции. В этом случае именно БГЦ следует считать и элементарной единицей эволюционного прогресса. Другими словами, все обитатели БГЦ прогрессируют не по отдельности, не каждый сам по себе, а "в связке", в рамках некоей целостности. Увы, за все приходится платить в этом мире: крот, утрачивая органы зрения, оказывается более способным функционировать в рамках своей экологической ниши, а, значит, и вносить свою посильную лепту в прогресс родного БГЦ. Увеличение разнообразия видового состава увеличивает и шансы его процветания в целом, хотя чем-то и приходится жертвовать.

Вместе с тем, бытие каждого нового иерарха все в большей мере начинает определяться организацией его популяции. Сеть внутрипопуляционных отношений у каждого нового иерарха становится все более плотной (в частности, "зоологический индивидуализм" каждого начинает платить - своим поведением! - все большую дань альтруизму, т.е. нуждам популяции как целого; см. Эфроимсон В.П.), как бы укутывая популяцию в некое "покрывало", создавая ей этим самым более комфортное бытие. БГЦ, в конце концов, оказывается для популяции иерарха все более отодвигаемым на задний план, на периферию, становясь для такой популяции всего лишь "кормушкой", источником средств для существования. Судьбы каждой особи в такой популяции в большей мере начинают определяться характером взаимоотношений внутри популяции, и все в меньшей - БГЦ, т.е. естественным отбором. Мы сами и есть наиболее яркий пример указанного "переворота".

Рассмотренные примеры подводят к выводу. Программа онтогенеза у каждого нового иерарха (в ходе предыдущих этапов эволюции) формировалась такой, что как бы "предусматривала" вполне определенные условия ее реализации, т.е. развертывание под вот таким воздействием всех (включая и материнский организм?) вышележащих уровней организации живого! Со-участие вышележащих уровней отнюдь не остается одним и тем же для особей вот этого поколения и вот этой популяции (констелляция сил и в популяции, и в БГЦ непрерывно флуктуирует).

Итак, несомненно, процесс взросления запускается генетически заданной программой. Ее развертывание осуществляется таким образом, что как бы предполагается ее корректировка ("уточнение") факторами среды. Что касается элиты, то здесь между генотипом и средой вклинивается еще и пренатальная стадия. Очень даже вероятно, что материнский организм берет "на свои плечи" кое-какие из функций, ранее распределенных между генотипом и средой? И естественно полагать, что он оказался способным исполнять эти функции лучше и того, и другой? Если и дальше продолжать эксплоатировать вышеприведенную аналогию, то можно будет сказать: между названными ступенями ракеты вклинивается еще одна.

Чем выше положение данного существа на лестнице существ, тем, само собой, программа включает в себя большее число шагов и, естественно, появляется тем больше "возможностей" для сбоев при ее реализации. Особо важна проблема исключения их на стадии эмбриогенеза в целом и еще "особее" - на начальных этапах последнего. И.И. Шмалальгаузен констатирует: ":изменчивы все стадии" эмбриогенеза (366). Эмбриогенез иерарха - это сохранение всех прежних завоеваний (богатств, "багажа", "наследства") эволюции, повторение пройденного эволюцией пути со всеми ее накоплениями. Повторение, разумеется, не со всеми ее зигзагами, "шатаниями" из стороны в сторону, "рысканиями", а то и тупиками, а в очищенном от случайностей виде. Другими словами, онтогенез (а в особенности, эмбриогенез) - это процесс кумулятивный, процесс, вобравший в себя, накопивший в себе все самое важное, сущностное для Жизни, начиная с самых примитивных ее форм. "Это объясняет нам более легкую изменяемость поздних стадий онтогенеза и относительную консервативность ранних стадий. : Изменение ранних стадий приводит обычно к недоразвитию и гибели. Изменение поздних стадий может привести к благоприятному для организма результату. : Поздние стадии онтогенеза изменяются в процессе эволюции быстрее, чем ранние" (366 - 367). Последнее и неудивительно, ибо они добавляют к общему числу параметров Жизни менее сущностные. Эмбриогенез "низов" лестницы существ "застревает" на реализации лишь самых примитивных параметров Жизни. Для фиксации сказанного И.И.Шмальгаузен прибегает к услугам понятия "прогрессивная эмбрионализация" (выделено нами; стр. 355).

12. Онтогенез и эмбриогенез

Успехи генетики и спровоцированное ими создание СТЭ как бы заслонили собой интерес к столь же успешному исследованиию проблем онтогенеза и, в частности, эмбриогенеза. С.С. Щварц с горечью, хотя и не без ехидства, вынужден констатировать: "мы не знаем, почему у птицы вообще развиваются крылья, у тюленя - ласты. Наше незнание маскируем рассуждениями о плейотропном действии генов и целостности генома:..синтез морфологических и биохимических закономерностей онтогенеза оказался сложнее, чем синтез дарвинизма с генетикой". (Стр. 230). Без четких же представлений о программах онтогенеза невозможно и полноценное решение проблем филогенеза (там же). Корреляции между генотипом и фенотипом, конечно же, имеют место, но ":нередки и случаи, когда фенотипическая однородность маскирует генотипическую разнородность" (стр. 231). Более того, приходится признать, что именно ":закономерности онтогенеза: действуют как фактор, формирующий оптимальный фенотип животного" (там же).

У "низов" (включая рептилий и птиц) вся программа онтогенеза вкладывается исключительно в эмбрион (генотип). У них эмбрион сразу же попадает в "цепкие лапы" естественного отбора. У элиты (сумчатых и, в особенности, плацентарных млекопитающих) "в лапах" естественного отбора пребывает, скорее, лишь материнский организм (речь о стадии вынашивания детеныша в сумке или стадии беременности). Логично допустить, что естественный отбор дает путевку в жизнь лишь "хорошим" матерям (в частности, приносящим потомство в стадии развитости, способной к дальнейшему усвоению видового опыта). У плацентарных млекопитающих материнский организм в период беременности функционирует по-особому (эндокринный сдвиг и многое другое). Видимо, это особо сказывается на детерминации последних стадий эмбриогенеза, подготавливающих потомство к постнатальному бытию. Может быть, на этих этапах меньше всего на потомстве сказывается закодированное в генотипе и более всего исходящее от материнского организма? (Такое допущение вполне созвучно "законам" К.М. Бэра и Э. Геккеля, согласно которым в ходе эмбриогенеза каждый новый иерарх как бы повторяет путь, пройденный эволюцией во все предшествующие геологические эпохи, хотя и повторяет в очищенном от случайностей виде). Парадоксально, естественный отбор "заставляет" совершенствоваться материнский организм в плане его репродуктивных потенций, а, значит, окольным путем совершенствует и процесс эмбриогенеза (еще одна разновидность полового отбора?), делая его и более "спрямленным", и более насыщенным трансформациями, подготавливающими вступление потомства в постнатальное бытие! Это, с одной стороны, а с другой, естественный отбор этим же самым и подрывает свою "власть" над бытием элиты! Последняя становится все более "умной, "изворотливой", способной противостоять всем "каверзам" БГЦ.

Совершенствование технологий наследования видового опыта у элиты на стадии эмбриогенеза достигло своего "потолка"? Или траекторию эмбриогенеза уместнее уподобить, скорее, "ломаной линии" (с элементами бифуркации в точках "излома"), хотя и вырождающуюся в "змейку", в "синусоиду" (может быть, даже и "затухающую", т.е. с постепенно уменьшающейся амплитудой "уклонений" от оптимальной траектории). Вполне вероятно, что в ходе эмбриогенеза даже человека реальная траектория не абсолютно оптимальна, т.е. еще не достигла полного "очищения" от зигзагов действительного хода протекшей эволюции. Процесс усвоения каждым следующим поколением "верхушечной", "надстроечной" (т.е. наиболее сложной и в эволюционном смысле самой "молодой") части видового опыта может иметь место лишь тогда, когда он уже обеспечен не только генетически, но и, скажем так, эмбриогенетически. Другими словами, каждое новое поколение способно воспроизводить себя в качестве элиты лишь в силу того, что предварительно - на стадии эмбриогенеза - оно получает бесценный "дар" от уже пройденного эволюцией пути.

Логично предположить - появление каждого нового иерарха с некоего этапа эволюции обязательно связано с совершенствованием программ эмбриогенеза. Мало этого, в ходе эмбриогенеза у каждого нового иерарха как бы все более "сглаживаются", "спрямляются" "зигзаги" былого филогенеза, а сами программы, становятся все более "сжатыми", "емкими", насыщенными? Но вот вопрос - эти программы "втискиваются" (закладываются, кодируются) лишь в "конструкцию" генотипа, или хотя бы частично возлагаются и "на плечи" материнского организма?

В общем-то, всегда было очевидно, что фенотип предопределяется отнюдь не только генотипом. Процесс развертывания заложенного в генотипе - это процесс, причем процесс длительный, включающий в себя множество качественно различающихся этапов. Если предлагаемое включать в содержание исходных принципов, то, видимо, придется признать, что в генотип закладывается (разумеется, не в готовом виде!) не только все то, что проявляет себя в фенотипе, но и путь (программа реализации) к проявляющему себя в фенотипе. Возникает (разумеется, применительно к элите) такой вопрос: только ли в генотип закладывается программа движения к фенотипу? Конкретные механизмы развертывания содержимого генотипа сегодня уместно более обстоятельно рассматривать в контексте биологии развития. (Правда, на этом пути имеется "небольшая" загвоздка: данные генетики на сегодня еще не удалось достаточно хорошо "состыковать" с данными эмбриологии). С ее совершенствованием - и весьма интенсивным! - сегодня связывают большие надежды, хотя для некоторых эволюционистов она продолжает оставаться всего лишь модернизацией некогда вспомогательной, периферийной отрасли биологии.

13. Роль популяции в "воспитании" поведенческих навыков

Будем считать, что сказанного выше достаточно для такого, напр., утверждения. В генотипе "элиты" закодированы не только и не столько параметры взрослого организма, сколько и последовательность трансформаций (редуцированных "метаморфоз"?), ведущих к "конечному" результату (фенотипу). Впрочем, и этого недостаточно. Вероятнее всего необходимо учитывать еще и влияние материнского организма если и не на последовательность, то хотя бы на качество исполнения внутриутробных трансформаций.

Генетика поведения преимущественное внимание уделяет непосредственному сопоставлению того, что заключено в генотипе ("начале" онтогенеза), с тем, что проявляет себя в поведении уже взрослого организма (хотя это еще и не конец онтогенеза), фенотипа. Развертывание онтогенетической программы как бы предполагает моменты типового вмешательства в ее ход внешних (по отношению к ней) воздействий: материнского организма (при наличии пренатальной стадии), популяции и БГЦ. Нам представляется уместным констатировать: пока что в генетике поведения имеет место пренебрежение к "промежутку" между генотипом и фенотипом (ко всему тому, что здесь происходит). Для генетики поведения, впрочем, это вполне извинительно. (Эрман и Парсонс ограничиваются замечанием, что читатель знаком с основами биологии развития).

Измышлять - так измышлять! Каким образом можно представить себе "переход" от сумчатых млекопитающих к плацентарным? Вероятнее всего естественный отбор методично как бы "загонял" "первые" (на данном этапе эволюции) шаги постнатального этапа онтогенеза в пространственно-временные границы "последних" шагов пренатального. Даже самый обычный житейский опыт подсказывает: успешности поведения материнского организма в критической ситуации созревающий плод мешает меньше, когда он внутри, нежели когда он в сумке. Разумеется, это усложняет роды. Но игра стоит свеч! Физиологические изменения плода, сопровождающие "удлинение" пренатального этапа, надо полагать, существенно перекрывает возникающие издержки: процесс трансляции видового опыта становится все более все более емким, насыщенным, надежным.

Подведем кое-какие итоги. Чтобы в ходе эволюции имел место прогресс, движение от генотипа к фенотипу (по крайней мере, у каждого новоиспеченного иерарха) должен осуществляться таким образом, чтобы высота организации потомков не уступала, как минимум, таковой предков (разумеется, у этого, как и любого из общих правил, имеются исключения; но пока не будем их затрагивать). Логично полагать: чем выше положение вида на лестнице существ, тем более совершенными должны быть технологии трансляции видового опыта.

У "элиты" роль воспитателя с появлением каждого нового иерарха все в большей мере берет на себя популяция. Можно ли полагать, что с появлением каждого нового иерарха власть от БГЦ постепенно переходит в руки локальной популяции? Действительно, именно к ней с появлением каждого нового иерарха все в большей мере переходит функция формирования ментальности, которая и становится наиболее эффективным инструментом выживания, инструментом, обеспечивающим больше шансов в борьбе за существование. Это, в частности, означает, что каждый новый иерарх может подстраиваться к большему числу звеньев в "цепочке" круговорота вещества и энергии в рамках БГЦ. Другими словами, у него появляется большее число "кормушек". Можно сказать, что в энергетическом плане (в плане обеспечения себя питанием) он все глубже втягивается в функционирование БГЦ. А вот в ментальном плане (в плане трансляции своему потомству всех "хитростей" выживания в этом самом БГЦ) он, напротив, вынужден все более как бы "отдаляться" от БГЦ, или, точнее сказать, автономизироваться, обособляться внутри его. Возникает своего рода противоречие, т.е. приходится одновременно решать прямо противоположные задачи. Говоря дарвиновским языком, необходимо продолжать совершенствовать и приспособление к условиям существования, и, с другой стороны, научаться обыгрывать ("облапошивать") всех остальных обитателей БГЦ, чтобы именно через себя (через собственное тело) пропускать возможно большее количество энергии (пищи) в длительной перспективе (в длительной чреде поколений). Последнее вряд ли уместно характеризовать понятием "приспособление", это - скорее, подгонка "под себя", под свои нужды функционирования БГЦ. Каким образом эту проблему ухитряются решать "последние" иерархи? Почему они "выбрали" стратегию не столько дальнейшего совершенствования генотипа, сколько совершенствования именно процедур воспитания вступающего в жизнь поколения?

14. Генотип

Генотип - весьма сложное образование. Полагаться на то, что случайная мутация улучшит его потенции без нанесения ущерба всем остальным его составляющим, проверенным ходом всей прежней эволюции - дело "дохлое", точнее, очень медленно делающееся (на одну полезную приходится миллионы и миллионы вредных). К тому же, таким образом предугадать изменения, свершающиеся на верхних "этажах" мира живого (а как мы стремились показать, именно здесь решается вопрос "быть или не быть") - дело еще более "дохлое"! В противоположность этому, почти любой достигнутый уровень ментальности иерарха делает поиск каждой следующей модификации поведения все более целенаправленным, целеустремленным. Во всяком случае, чисто механический перебор возможных вариантов поведения постепенно сходит со сцены. Накопление видового опыта в его ментальной фиксации приобретает все больший удельный вес именно потому, что каждый последующий поиск выхода из нетипичной ситуации становится все менее "рыскающим", все более четко канализованным, "смоделированным", "просчитанным", "спроектированным" и этим самым ускоряющим темпы прогресса каждого нового иерарха. Трансляция видового опыта посредством лишь генов с определенного этапа эволюционного прогресса оказалась "узким местом", тормозом.

Не потому ли элита и "предпочла" осуществить своего рода "разделение труда" - "поделить" обязанности по обеспечению трансляции видового опыта между генотипом, материнским организмом и популяцией, отодвигая влияние БГЦ на задний план и оставляя за ним функцию быть всего лишь "кормушкой"? Итак, чем больше "высота организации" живого существа, тем в большей мере ход взросления определяется родимой популяцией при, разумеется, нормальном эмбриогенезе и адекватном генотипе. Последним начинают заблаговременно задаваться не столько сами будущие ментальные способности фенотипа, сколько сама возможность сформировать их в ходе воспитания под благотворным влиянием родимой популяции.

С возникновением организмов с ЦНС приспособление к требованиям среды обитания начинает осуществляться не столько за счет морфофизиологических, сколько за счет поведенческих вариаций. Такая форма приспособления обеспечивает существенные преимущества в лабильной и многофакторной среде обитания. Главное же, однако, в том, что это значительно ускоряет темпы возникновения нового иерарха. Последнее происходит хотя бы потому, что ощутимая перестройка "поведенческого амплуа" иерарха может происходить в границах продолжительности чуть ли не одного поколения, в то время как сравнимые по значимости изменения морфофизиологической конституции требуют, как правило, весьма и весьма длинной чреды поколений.

15. "Ментальные вариации"

Рискнем ввести в оборот понятие "ментальные вариации". Его смысл проиллюстрируем через хорошо известные каждому изменения в системе наших мнений, оценок, представлений, верований и т.д. и т.п. Рассматривавшиеся ранее изменения в истолковании эволюции Бюффоном, Ламарком, Дарвином (и вообще любые видоизменения теорий, религий и т.п.) также подпадают под смысловое содержание предлагаемого понятия. Применительно к нашим меньшим братьям ментальные вариация - это все те, которые как бы вклиниваются между собственно поведенческими вариациями. Они непосредственно обслуживают развертывание (фиксированных) программ деятельности, подвижки в эмоциональном настрое, в восприятии происходящего, в усилении-ослаблении решимости, упорства и т.д. и т.п. У каждого нового иерарха они все более "отдаляются" от действия, становятся все более самостоятельными, приобретающими самостоятельную ценность. Ментальные вариации, в частности, начинают все более предварять деятельность. Рискнем утверждать: они начинают моделировать предстоящую деятельность! У прежних иерархов "моделирование" было целиком погружены в обычные тренировочные упражнения. (Имитация, допустим, охоты - в играх или ритуалах - это еще не сама охота). У наших непосредственных предков указанное моделирование сопряжено с обрядами, отправлениями культа и т.п., вплоть до собственно продумывания (вплоть до деталей) предстоящей деятельности, Высшим видом моделирования будем считать, естественно, абстрактное мышление.

Талдычить о том, что мысль, в общем и целом, и предназначена для того, чтобы предварять деятельность, значит с умным видом возглашать заведомую банальность. Мысль (как и некоторые состояния психики) обязана опережать ход событий. Известный психолог П.К. Анохин некогда предложил словосочетание "опережающее отражение действительности". Разумеется, это - типичнейший оксюморон (нечто типа "жареный лед"), но надо же было хоть как-то фиксировать действительные способности психики в эпоху диктатуры категории "отражение"! Способность опережать ход событий в среде в состояниях тела (а затем и психики) родилась на заре эволюции Предугадывание, упреждение хотя бы самых элементарных, "типовых" событий в среде настолько связано с самой сущностью жизни, что без каких либо натяжек можно смело формулировать афоризм: "не предвидишь - не выживешь!".

Разумеется, предвидение предвидению - рознь. Периодические процессы в среде обитания как бы сами переключают программы деятельности таких "умных" животных, как медведь (с приближением осени он начинает активно нагуливать жирок для зимней спячки). В более экстремальных случаях требуется по, казалось бы, ничтожнейшим, еле-еле улавливаемым нюансам предугадать надвигающуюся беду (или "неслыханную" удачу), чтобы своевременно "врубить" нужную программу деятельности. Умение вычленять в мельчайших нюансах флуктуирующей среды обитания именно те, которые надежно предвещают наступление жизненно важных процессов, определяется уровнем развитости ментальности. Каждый новый иерарх обладает все более мощным набором программ деятельности, умеет все более мощное множество энергетически нейтральных событий в среде обитания расценивать в качестве сигналов (маркеров), умеет все дальше заглядывать в будущее (предугадывать, "предвидеть", "прогнозировать" и т.п.), а, значит, имеет и больше шансов на выживание и оставление потомства. Способность заглядывать в будущее - способ существенного ускорения эволюции каждого нового иерарха. Поскольку последняя определяется развитостью психики, то приходится признать: ментальность - мощнейший акселератор и биологического прогресса.

Итак, поведенческие и ментальные вариации - более эффективны в приспособлении к среде обитания. Правда, за ними обязаны "подтягиваться" и морфофизиологические (Эта мысль была высказана впервые в работе: Mayr E., Animal species and Evolution, 1963; ее повторяют Эрман и Парсонс, с 488).Однако, последние совершаются в основном под черепной коробкой и потому не всегда видны невооруженным глазом. Поведенческие и ментальные вариации эффективны не столько в приспособлении к среде, сколько в подгонке ее под нужды иерарха.

Последнее началось задолго до начала антропогенеза. Разумеется, большинство животин изменяют среду обитания, как говорится, "постольку-поскольку", т.е. просто в силу своего существования в ней. Однако, эволюции некоторых видов надо рассматривать в рамках комплекса: улитка + раковина, паук + паутина, пчела + восковая ячейка. Есть и примеры более очевидного "преобразования": птицы вьют гнезда, кроты и медведи роют норы (берлоги), бобры строят плотины и т.д. (такого рода сооружения называют экзосоматическими, т.е. внешними органами). Нечто подобное имело место и в эволюции гоминидов, непосредственных предшественников человека. В ходе антропогенеза (а тем более истории) эволюировало не столько тело человека, сколько эти самые экзосоматические органы, к числу которых можно причислить жилища, одежда, орудия труда (и вообще все, что обозначают словами "техника", "очеловеченная природа"). Рука, как известно, не умнее головы. Все, что позже выливается в действие, может быть, следует считать эпифеноменом (побочным, вторичным, производным продуктом) ментальности?

Итак, эволюция тела иерархов с ЦНС предпочтительнее рассматривать в единстве (соотнесенности) с эволюцией их психики. Ламарк, Дарвин и их первые последователи мало что внятного могли сказать о предыстории души (о моментах тождественности в устройстве ЦНС у высших животных и человека). Возможно, поэтому и сегодня нередко можно встретить мнение, что с возникновением человека эволюция закончилась. Однако, шаг за шагом завоевывает признание точка зрения: эволюция продолжается, в частности, продолжается и эволюция человека - просто она переместилась под черепную коробку (что, кстати, и составляет самое существенное содержание истории). Некогда в европейской культуре сложилась тенденция делать упор на особость человека и эту особость связывали с душой (при самых разнообразных истолкованиях сути последней). Христианство (в отличие от, допустим, буддизма) высоко вознесло человека не только над миром неживого, но и над миром тварного. На наш взгляд, для определенного исторического этапа и следовало всей мощью искусства, религии и философии педалировать наше отличие от всего природного. Сегодня же наука на всех углах кричит о моментах сходства - и не только в устройстве тела - с нашими меньшими братьями.

Наука вполне обоснованно доказывает: каждый новый иерарх, начиная с некоторого этапа эволюции, становится все "башковитее" (биологи используют более строгий термин - "цефализация"). Мы вроде как самые "головастые" и значит, у нас на плечах - совершеннейший инструмент хищничества? Или всего лишь инструмент "облапошивания" всех прочих животных?

У каждого нового иерарха - более сложная ЦНС, психика, ментальность. Именно последняя делает поведение каждого нового иерарха не просто более приспособленным к среде обитания, а делает его все более агрессивным, нацеленным на самоутверждение, на "самостоянье". Активность поведения каждому новому иерарху как бы позволяет среду "подгонять" под свои нужды. В мире живого цену имеют только действия, но каждое действие "порождает" и новую реальность. Все телодвижения вот этого живого существа как бы "уходят" от него, вливаясь в общий поток действий всех остальных обитателей БГЦ. В результате конституируется тот род реальности, который мы обозначили понятием "БГЦ отношения". Каждый из агентов БГЦ как бы сеет действия ("поступки"), а в конечном итоге пожинает БГЦ отношения. Другими словами, это сеть отношений, в конституировании которой вот этот организм принял участие, внес свою посильную лепту, как бы "возвращается" обратно к нему. Но возвращается уже в качестве некоей объективной данности, отчужденной от него мощнейшей силы, в качестве верховного судьи, решающей его судьбу ("быть" или "не быть").

Именно вот эту огромную махину Дарвин, на наш взгляд, и обозначил словами Natural Selection, словами, начинающимися с прописных букв. Согласно обычаям того времени с большой буквы писали имена той или иной мощной, но непостижимой для науки силы, одним из атрибутов которой считалась вечность (бессмертие). Сеть БГЦ отношений вполне можно считать бессмертной в сравнении со сроком жизни любого из его обитателей. Более того, можно даже утверждать: онтогенетические программы (а значит и сроки жизни - в статистическом смысле - всех обитателей БГЦ) находятся в известной степени согласованными, сопряженными, состыкованными. Такого рода вечную и, в сущности, неизменную силу в философии с незапамятных времен стало принятым "клеймить" категорией "субстанция". Нельзя не признать, что это словечко не просто удобное, а очень удобное - вводя его в оборот, оказывается возможным "объяснение" всего, что душе угодно. С его помощью становится возможным "объяснить" существование какого-либо свойства, качества, способности и т.д. любого объекта-субъекта без выявления его структуры и функционирования, без выявления его "устройства".

Сегодня уже представляется возможным толковать сеть БГЦ отношений не в качестве субстанции, т.е. не в качестве чего-то такого, что способно существовать вечно и самостоятельно, т.е. без плетущих эту сеть действий ("поступков") обывателей БГЦ. Каждое же из их действий (а это следует из всего вышесказанного) есть "продолжение" процессов, протекающих внутри (в том числе и под черепной коробкой, если таковая имеется) каждого из обитателей.

16. "Игра" биогеноценозов как поле действия субъективных факторов

Подчеркнем, для отличия, еще и вот какое обстоятельство. Сеть БГЦ отношений - это новая реальность, возникшая лишь с возникновением жизни. При исчезновении ее, исчезнет и указанная сеть "как сон, как утренний туман" (что и произошло, вероятно, на Марсе). А вот та "сеть" отношений, которая создается взаимодействием тел тяготения или взаимодействием электрически заряженных тел (порождающих, как сегодня предпочитают говорить, гравитационное и электромагнитные поля), разумеется, вечна.

Своим "поступком" каждый как бы вступает в игру со всеми прочими жильцами БГЦ. Ходы, которые каждый делает в этой игре, определяются его внутренней организацией (в частности, "конструкцией" мозга). Другими словами, ходы каждого определяются как способностью постичь, уловить эту сеть БГЦ отношений (проще говоря, принять во внимание как можно более мощное множество параметров бытия БГЦ, в которое входят действительно только те параметры, от которых зависит его жизнь), так и исповедуемыми (т.е. объективно закодированными в организации мозга) ценностями. Естественно напрашивается вывод: чем более "хитро" организован мозг, тем больше шансов обыграть всех прочих "игроков". Разумеется, мощь менталитета любого из иерархов не настолько велика, чтобы суметь уловить сеть БГЦ отношений во всей ее полноте - даже и наука, и философия не так давно подошли лишь к постановке этой проблемы. Но, некоторые все-таки научились улавливать хотя бы отдельные ее фрагменты (разумеется, лишь в форме технологий поведения, а не в собственно в мыслительном плане), связанные главным образом с улавливанием хитростей поведения своих соседей по экологической нише. Итак, чем более хитро устроен мозг, тем больше шансов выйти в конечном итоге из-под власти всех прочих обитателей БГЦ, уйти "в отрыв" от своих меньших братьев, что некогда и ухитрился сделать человек.

Как и сеть БГЦ отношений, совокупность внутрипопуляционных отношений не следует расценивать в качестве некоего самостоятельного субстрата или субстанции. (Внутри)популяционные отношения - это также весьма динамичное образование. Их ансамбль есть также продукт интеграции в единое целое множества поведенческих актов особей, образующих местную (локальную) популяцию. Агенты популяции "прядут" нити, сплетающихся в плотную "ткань", в "пеленках" из которой и вырастает следующее поколение. Для того, чтобы это могло иметь место, популяция прежде должна была озаботиться о повышении степени своей внутренней организации. Другими словами, отношения между агентами популяции должны были стать более "теплыми", более родственными, если хотите, "семейными". Может быть, в локальной популяции (если говорить о наших самых далеких предках, то в общине, а не просто стаде) это достигалось введением системы исчисления степени родства, становившейся со временем все более разветвленной, и сохраняющейся на протяжении всей жизни?

Кстати, система исчисления родства отнюдь не исключает неравенства! Напротив, она его предполагает и закрепляет (делает, если так можно выразиться, легитимной!). По аналогии с понятием "лестница существ", употребляемым применительно к БГЦ, может быть, уместно ввести в оборот и словосочетание "лестница особей", хотя здесь, кажется, уже приобрело права понятие "иерархия"? Если постичь систему БГЦ отношений в целом не "хватало мозгов" ни у одного из его обитателей, то постичь иерархию особей (а система исчисления родства этому весьма и весьма способствовала!) у элиты живого мира становилось уже вполне достаточно! Да что там говорить об элите, если на это способны даже домашние куры! Даже "куриные мозги" способны уловить who is who!

В ходе взросления каждая особь постепенно повышает свой "статус", пока не достигнет своего "потолка". Если в своих поползновениях она "зарывается", ей немедленно устраивают "темную". Тех же, кто начинает вести себя излишне подобострастно в отношении к особям с более высоким статусом и в зрелом возрасте, быстренько "опускают" и "в светлую", начиная третировать на каждом шагу. Естественно, наиболее лакомые кусочки от общей добычи достаются особям, занимающим высокий статус (так называемым, альфа-особям, "патрициям", "аристократам"), а объедки - "плебеям" (омега-особям). У первых "воля к власти" (если воспользоваться термином Ф. Ницше) выражена более выпукло, вызывающе, "нахально", у вторых же - как бы приглушена, "стерта", "смазана".

17. Этический взгляд на борьбу видов

Попробуем взглянуть на бытие БГЦ и популяции сквозь призму понятий, заимствованных непосредственно из этики (учения о морали). Принцип самости, самоутверждения (или витальности) просвечивает через весь образ жизни, через все повадки любого живого существа (каждый "тянет одеяло на себя"). Это ли не забота о своей собственной судьбе (ее часто именуют институтом самосохранения, а то и прибегают к словам "зоологический индивидуализм" или эгоизм, когда заводят речь о человеке). Но если, опять же, все особи эволюируют как члены одной популяции (т.е. системы), то эгоизму каждой особи, следовательно, должен быть указан и предел. Та из особей, которая выбирает наиболее примитивные, лобовые способы самоутверждения (переступает указанный предел, т.е. становится "преступником"), этим самым возбуждает яростное противодействие со стороны всех остальных своих собратьев (членов стада, стаи и т.п.). Вывод отсюда простой - такой эгоизм сам себе роет могилу (усугубляя, к тому же, и судьбу вида). Напрашивается утверждение: приживается только такой эгоизм, который платит адекватную дань альтруизму (См. работу Эфроимсона). Можно сказать и так: мера эгоизма каждого вида в рамках БГЦ санкционируется последним.

Сказанное проявляется и в том, что касается второго основного свойства жизни во всех ее проявлениях - продлить себя в потомстве. Это с позиций лишь дарвиновских понятий (борьба за существование, естественный отбор, выживание) поддается истолкованию не без некоторой натяжки. Действительно, указанные понятия хорошо "работают" при истолковании саморегуляции такой системы, как БГЦ. У нас же в данный момент речь о (внутри)популяционных отношениях. Неудивительно, что проблему так называемого полового отбора Дарвин подробно рассматривает лишь в специальной работе "Происхождение человека и половой отбор" (1871 г.). Здесь ему уже никак нельзя было не избежать обсуждения почти что философских проблем. Так разум он характеризует как инструмент приспособления (но не преобразования!) к среде обитания; вскользь говорит о "сознательном воспитании"; высказывает соображение, что естественный отбор как бы перемещается в сферу нравственности; намекает на движение от почитания непосредственной полезности (первенства материальных благ, говоря языком утилитаризма) к почитанию животными и красоты (хотя, разумеется, и не думает "подниматься до знаменитой "формулы" Ф.М. Достоевского: "красота - страшная сила"). Биология в последующие времена не пренебрегала обсуждением и этих проблем, но все-таки не уделила им должного, на наш взгляд, внимания.

Придется признать, что даже в своих последних работах (напр. "Выражение эмоций у человека и животных", 1872 г.) Дарвину не удалось по достоинству оценить значение ментальности (уровень развитости которой у каждого нового иерарха среди элиты повышается) как фактора эволюции. Может быть, не так уж не прав был английский писатель С. Батлер (поклонник учения Дарвина в молодые годы), бросивший такой упрек в адрес: Дарвин-де не смог оценить по заслугам идеи Ламарка, (он, дескать, вышиб мозги из живой природы!). Параллельно этому напрашиваются и такие суждения. Дарвин предложил истолкование механики эволюции по преимуществу для обитателей нижних и срединных "ступенек" лестницы существ (для "плебса" мира живого). Ламарк же кое-что сумел высветить в технологиях эволюции для обитателей верхних ступенек (так сказать, для "патрициев"). Возможно, не случайно свою концепцию он изложил под названием "Философия зоологии"! Если бы Дарвин располагал сегодняшней полнотой знаний о механике протекания эволюции гоминид(ов) и, в особенности, вида homo sapiens , то, образно выражаясь, свое любимое детище - идею естественного отбора - ему пришлось бы "удушить" собственными руками!

У человека транслирование того, что обозначают словами "духовная культура", становится главным содержанием воспитания, доводящим подрастающее поколение "до кондиции". Применительно ко всему этому уместнее говорить уже не просто о наследственности, сколько о преемственности, а о культуре в целом как еще об одном канале преемственности, дополняющем наследственность.

Этот дополнительный канал преемственности становится весьма существенным и делает эволюцию вида homo sapiens настолько автономной, обособленной от дальнейшей эволюции БГЦ (биосферы), а ее темпы настолько высокими, что ее вполне заслуженно называют историей. Напрашивается вывод: именно культура явилась фактором, превратившим обезьяну в человека, именно культура стала новым вершителем его судеб.

18. Дарвинизм и ламаркизм

В среде (отечественных?) биологов еще не изжита окончательно мода провозглашать себя приверженцами Дарвина и всеми силами "открещиваться" от идей Ламарка. Нельзя не признать - и сегодня концепция Дарвина не всесильна, не на все вопросы уже готов ответ. ("Ну почему же все-таки вымерли динозавры"? Ответ: "Да потому, что во время не успели освоить новые, более совершенные технологии эмбриогенеза!" вряд ли удовлетворит всех и каждого). Однако, потенций в концепции Дарвина вполне достаточно, чтобы при конструктивном их развертывании если и не решить, то хотя бы указать подход к корректной их постановке.

История постдарвиновской биологии богата примерами: как только не удавалось "с ходу" решить какую - либо новую проблему, так сразу же, как бы уловив "слабину" дарвиновской концепции, ее бывшие адепты, бросались под знамена ламаркизма. Такого рода пируэты можно считать оборотной стороной излишне ярой былой приверженности Дарвину. Бросались потому, что концепция Ламарка "всесильна" в том плане, что из-за нечеткости своих исходных принципов "разрешает" прибегать, в сущности, к любым допущениям. Последние создают иллюзию объяснения, кажутся вполне правдоподобными, но очень трудно поддаются проверке, во всяком случае, непосредственно не наблюдаемы (т.е. являются "философскими"). К такого рода "объяснениям" вполне можно отнести, напр., представления об аро-, алло-, тело-, гипер-, ката- и гипоморфозе.

Заметим, однако, - такого рода выходы за пределы исходных постулатов Дарвина совершенно не обязательно связывать с именем Ламарка. Такие "уклонения" (вариации?) - дело обычное в ходе совершенствования любой естественнонаучной концепции (к тому же, вроде как, объяснимы с точки зрения постулатов и самой дарвиновской концепции!). Именно благодаря такого рода вариациям и осуществлялось совершенствование теорий биологии.

Попытаемся воспроизвести хотя в самых общих чертах изменение отношение самого Дарвина к концепции Ламарка. По признанию самого Дарвина во время путешествия на корабле "Бигль" он ":пожирал Ламарка:Его теории (случайно ли это слово употребляется во множественном числе?) доставляли мне больше наслаждения, чем любой роман". Для прорастания и укоренения самой идеи эволюции в уме начинающего натуралиста книга Ламарка "Философия зоологии" представляла весьма благодатную почву - она действительно не так уж далеко (по манере подачи идей) ушла от романа. Несколько действительно стоящих интуиций (можно даже сказать, прозрений), высказываемых вдохновенно, чуть ли не в поэтической форме, причудливо переплетались в ней с образами, порождаемыми явно художественным вымыслом. Соображения в духе механицизма сочетались с таковыми в духе витализма. Наиболее существенные признаки Жизни истолковывались Ламарком в качестве простого продолжения движения неких флюидов и/или небесного огня. Человек же, по его мнению, мог произойти от орангутана в силу действия заложенных в организацию животных ""тенденции к прогрессивным изменениям", к новым "приспособлениям, порождаемым их волеизъявлением" и т.д. и т.п. Все эти фантазии отдавали наивной старомодностью уходящей эпохи, так увлекавшейся, особенно на континенте, всевозможного рода натурфилософскими спекуляциями.

На территории же Альбиона всегда преобладал стиль мышления, начало которому было положено Ф. Бэконом. Отрезвление от натурфилософских опьянений проявило себя, в частности, в позитивизме О. Конта. В Англии устремления последнего хорошо сочетались с идеями И. Бентама и приобрели свое завершение в утилитаризме Дж. С. Милля. В такой атмосфере формировался стиль мышления и Дарвина. Удивительно ли, что по возвращения из кругосветки его настольной книгой становится труд Ч. Лайелля "Основные начала геологии", первый том которого вышел в свет в 1831 г. Изменение лика Земли в нем было представлено как следствие действия исключительно объективных факторов (причин). Сами же следствия этих причин представали в качестве вполне доступных наблюдению и даже измерению. Это ли не "то, что надо" для построения строгой естественнонаучной теории! Именно таковой, надо думать, Дарвину и хотелось создать теорию эволюции. Он, похоже, сознательно старался отсечь, вынести за скобки как можно большее число допущений. Отсечь настолько много, насколько это не наносило бы явного, непоправимого ущерба убедительности создаваемой им теории. Удивительно ли, что и в зрелые годы он продолжал придерживаться мнения - Ламарк дискредитировал идею эволюции!

Сегодня нередко высказывается суждение: Дарвин был излишне строг в оценке творчества Ламарка. Тем не менее, на наш взгляд, для своего времени Дарвин поступил и мудро, и дальновидно. Такая позиция была единственно правильной для утверждения идеи эволюции хотя бы в самой общей ее форме. Позиция Дарвина способствовала выбору действительно строгого (научного, в узком смысле этого слова) начала. Именно таким должно было быть начало ее осмысления. Такое начало, как можно судить с высоты протекших десятилетий, и принесло благодатные плоды. Но, благодаря последним, ситуация и изменилась достаточно радикально. Сегодня эвристичнее не противопоставлять некоторые идеи Ламарка (еще раз подчеркнем - отнюдь не всю его "конструкцию" и сам стиль мышления), а попытаться ими дополнить проблематику теории эволюции в целях ее дальнейшего совершенствования.

19. Ламарк и фактор ментальности в эволюционном процессе

Ламарк пусть и самой спекулятивной форме попытался учесть значение факторов ментальности, прибегая, в частности, к такому понятию, как стремление. Рассмотрение механики эволюции элиты (живых существ с ЦНС) без учета значимости ментальности было бы слишком большим упрощением. Попытаемся "вплести" в истолкование динамики эволюции элиты некоторые самые общие соображения, скажем так, философского плана.

Увеличение разнообразия укрепляет общие позиции Жизни на Земле. Это - одна из ипостасей эволюционного прогресса. Увеличение разнообразия может иметь место лишь тогда, когда новации (вариации) родителей наследуются детьми. Сортировка на "те" и "не те" осуществляется, разумеется, естественным отбором, т.е. совместным бытием всех обитателей БГЦ (биома, биосферы). Однако наиболее яркое проявление прогресса мира живого - это возникновение новых иерархов, появление живых существ со все возрастающей высотой организации. Эволюционный прогресс имеет место лишь тогда, когда признаки родителей не просто наследуются детьми, а когда происходит последовательное накопление (в длинной чреде поколений) "тех" вариаций. Последнее же связано с совершенствованием технологий трансляции видового опыта в целом. Для осуществления этого усовершенствования "устройства" лишь геномов родителей (начиная с некоторого иерарха) оказалось недостаточно. Совершенство генотипа стало дополняться совершенствованием пре- и постнатальной "подготовки" к взрослой жизни. Такое "дополнение", несомненно, способствовало самоутверждению (выживанию и оставлению потомства) каждого нового иерарха. Мао этого, это "дополнение" видоизменяло и взаимоотношения каждого нового иерарха с естественным отбором. Пришло время обратить внимание и на некоторые лингвистические особенности, вытекающие из механики оперирования этим понятием.

Обороты речи даже в самых развитых языках таковы, что за их "спиной" вырисовывается такой образ естественного отбора. Последний в нашем сознании предстает в качестве как бы самостоятельного существа (субстанции), всесильного и всеведающего, не выпускающего из-под своего контроля ход всех, даже самых интимных, процессов мира живого. Если принять во внимание все ранее сказанное, то придется признать: естественный отбор не есть некая константа. Каждому понятно, что во всякой геологической эпохе складывается своя констелляция а- и биотических факторов. Это, так сказать, - самое общее о нем представление, нуждающееся в конкретизации. Естественный отбор предстает в несколько иных ипостасях при "переходе" от одного БГЦ (биома?) к другому во временных рамках одной геологической эпохи. Более того, естественный отбор - это многоликий Янус: для каждого из обитателей вот этого БГЦ у него "свое лицо" (своя констелляция факторов). Сочетание этих факторов и решает его эволюционную судьбу - "быть" ему или "не быть", а если "быть", то в какую "сторону", в каком направлении меняться, что приобретать (накапливать), а от чего отказываться. Не подводит ли сказанное к мысли, что и проблему эволюционного прогресса должно ставить более конкретно, т.е. применительно к вот этому БГЦ (биому)? Может быть и темпы прогресса (возникновение каждого нового иерарха) в разных БГЦ будут разные?

Более того, возникновение каждого вот в этом БГЦ меняет и "лицо" естественного отбора в нем. Действительно, каждый новый иерарх начинает своим "весом" "давить" на обитателей всех нижних слоев экологической пирамиды. Одних он как бы побуждает "тянуться за собой", прогрессировать, совершенствовать "задел", накопленный ранее может быть для преодоления не совсем той ситуации, которая сложилась после его становления. Других он "выдавливает" в несколько иные экологические ниши, не столь благодатные в сравнении с ранее занимаемыми. (Наиболее яркие примеры: эволюционные судьбы кротов или млекопитающих, ставших обитателями морей. Путь "наверх" - в стратегическом плане! - им оказался в результате этого уже навсегда заказан!) Третьих он вообще лишает надежд на место под Солнцем (динозавры?).

В предыдущем абзаце были использованы такие обороты речи, как будто роль естественного отбора переходит в руки нового иерарха. Это следует квалифицировать как прямую измену дарвинизму? Или это все-таки нечто допустимое в его границах?

Разумеется, возникновение каждого нового иерарха - это, несомненно, "заслуга" действия естественного отбора (именно в подобных случаях заводят речь о его творческой роли). И, вместе с тем, каждое его новое "творение" представляет собой очередной шаг на пути к "самоликвидации" им своей власти над каждым более совершенным своим созданием. Способствуя возникновению каждого нового иерарха, естественный отбор этим самым "рубит сук, на котором сам сидит"! Естественный отбор как бы и не "подозревает", что каждым своим все более совершенным творением он сам себе "роет яму", "ослабляет поводья", все больше отпускает элиту на "свободу", на целеустремленный поиск все более эффективных программ! Естественный отбор - это "всего лишь" подготовительные процедуры, подготавливающие то, что достойно наследования. Это - "всего лишь" технологии получения ("изготовления") продукта, достойного последующего "потребления" (использования, эксплоатации). Естественный отбор - это сортировка оперативного, текущего, преходящего, в то время как наследуемое - это плоды его прежней работы, нечто уже фундаментальное (успевшее стать "золотым фондом" эволюции), задел (стартовая площадка) для последующего развития. Так что и изменчивость, и естественный отбор - это вспомогательные "механизмы", нечто типа эскалатора, который может "то вознести тебя высоко, то бросить в бездну без следа". (Правда, "без следа" не получается, "следы" всегда остаются, иначе бы палеонтологии нечем было заниматься).

И, стало быть, самое существенное в эволюции связано, на наш взгляд, с процедурами наследования. Без признания трансляции от поколения к поколению видового опыта в целом и проблема изменчивости, и проблема отбора наиболее приспособленных утрачивают всякий смысл: каждому новому поколению приходилось бы все начинать с нуля. Без четкой работы технологий трансляции никакого (про)"дления" (duree , как сказал бы А. Бергсон) родителей в детях, т.е. хотя бы только воспроизведения достигнутого, не говоря уже о прогрессе, просто не могло бы иметь места.

С возрастанием "высоты организации" каждого нового иерарха значимость естественного отбора для него постепенно снижается, зато возрастает объем видового опыта! Для него, скажем так: буква "s" в слове "selection" постепенно бледнеет, тушуется, пока не становится вообще невидимой, в то время как остальные буквы (election) начинают сиять все ярче и ярче. Отбор (приспособление) постепенно идет на убыль, а выбор (активность, стремление к цели; кстати, в религиозных текстах слово election имеет значение - предопределение) набирает силу! Другими словами, сквозь "сито" естественного отбора проскальзывают виды с наиболее совершенными технологиями взросления-воспитания, а последние, в свою очередь, обеспечивают все больше "свободы", позволяют все больше выскальзывать из-под власти естественного отбора. У каждого последующего иерарха пренатальный этап онтогенеза начинает дополняться все более эффективными технологиями "воспитания". Этим самым создается предпосылка для постепенного выхода каждого нового иерарха из-под власти некогда всесильного диктатора. Человеку удалось добиться почти что стопроцентной независимости от него. 20. О направленности эволюции Поступательность любого процесса развития обеспечивается его внутренней цикличностью. Эволюция - это процесс смены поколений. Смену поколений будем считать, вслед за Дарвином, основным циклом эволюции. Каждый цикл - это как бы подготовка к накоплению нужных новаций. Уместно (вслед за экономистами) разграничивать составляющие видового опыта на постоянную и переменную, но при этом не упускать из вида и их тесную взаимосвязь. Характер этой связи представляет, на наш взгляд, чрезвычайный интерес. В ходе следующего цикла часть переменной составляющей видового опыта "присоединяется" к постоянной. Переменную составляющую уместно обозначать словом "приращение" (increment), означающим возрастание, увеличение, прирост, прибыль (в математике - бесконечно малое приращение, дифференциал). Другими словами, постоянная составляющая видового опыта постоянна только во временных границах вот этого цикла, а в их череде прирастает за счет перетекающей в него части переменного, в результате чего и осуществляется накопление. Как это происходит?

Эволюция (как и механическое движение) - это нечто инерционное, т.е. как бы предпочитающее движение вот в этом направлении, направлении, набравшем силу на предшествующем этапе. Другими словами, развитие есть нечто векторное, "тенденциозное", имеющее тенденцию движения в направлении, ранее уже обеспечивавшем успех. Успех, естественно, порождает "безоглядность", удовлетворение, желание и дальше двигаться в уже избранном и вроде как проверенном направлении. Но двигаться вот в этом направлении - это значит и дальше усиливать вот эти качества, свойства, способности, умения, вот эти параметры ЦНС (ментальности). Однако любая тенденция "подобна флюсу" - с некоторого этапа она усиливает диспропорцию качеств, нарушает гармонию, расшатывает системность. И, как неизбежный результат, - плюс превращается в минус, достоинство - в недостаток, широкая столбовая дорога - в тупик и т.д. Исповедовавшаяся ранее система мотиваций становится "кособокой", то, что раньше приносило несомненный успех, все чаще приводит к неудачам (а то и к поражению), или авангард отрывается от арьергарда, возникает проблема подтягивания "отставших" качеств до уровня "бегущих впереди". Случившееся нередко провоцирует желание "вдариться" в другую крайность и т.п. Возникает "разброд" - самый показательный признак острой необходимости осуществления процедур поиска. Возникает "тоска" по выстраиванию обновленной иерархии мотиваций (программ деятельности), упорядочения их в новую систему с включением в нее только что приобретенных свойств и качеств.

Разумеется, эти рассуждения в столь общем виде мало о чем говорят, но содержат хотя бы намек на то, что все былое в жизни не столько отбрасывается, сколько трансформируется. Главное же в том, что каждое новое поколение начинает не "с нуля", а с унаследованного от предыдущих поколений, но унаследованного в таком виде, чтобы оставалась возможность постепенно "спрямлять" метания и скачки "вбок", случавшиеся во все прежние времена, и чтобы "было куда" складировать новый багаж. "Складировать", разумеется, не в механическом смысле. Подлежащее "складированию", напротив, непрерывно подвергается "переплаву", облагораживанию, обобщению и уточнению. Постоянную составляющую видового опыта ("золотой фонд" пройденного пути) можно обозначить понятием "традиция" (в самом общем смысле), а приращение - вклад ныне действующего поколения - понятием "новация". Разумеется, последняя не падает "с неба" в готовом виде. Она, как правило, есть плод длительных исканий (поисков, метаний, "рысканий" и т.д.). "Новации" (а не просто мутации) постепенно "оседают" на фундамент "традиций" (некогда освоенных программ деятельности).

Все это происходит не без непосредственного участия естественного отбора. Он как мудрый наставник (тьютор) "учит" своих подопечных "как надо жить". Именно он подталкивает к формированию у будущей элиты ЦНС как органа научения. "Содержание" головы, нельзя не признать, - "дорогое удовольствие" (на поддержание функционирования мозга человек тратит порядка 20 проц. всей расходуемой организмом энергии), но эти затраты, в общем и целом, окупаются (иначе естественный отбор и не допустил бы в ходе эволюции живых существ с головой!). Благодаря ЦНС новые иерархи и ухитряются обеспечивать продолжение рода не числом, а умением. Позволив обзавестись ЦНС, естественный отбор этим самым предоставил своим "головастым" подопечным и больше "свободы". Впрочем, и обладание головой далеко не сразу открывает путь к "свободе". У первых обладателей ЦНС последняя еще настолько примитивно устроена, что ее продукцией являются лишь жестко, однозначно предзаданные программы поведения. Их испокон века было принято характеризовать словами: рефлекс, инстинкт, комплекс фиксированных действий и т.п. Установлено, что насекомые и рептилии практически не поддаются дрессуре. (Шоу с крокодилами на арене цирка могло бы получиться просто потрясающим, однако артистам здесь приходится довольствоваться лишь анемичными змеями). Их программы поведения обусловлены генами, в сущности, в единственном варианте, у них начисто отсутствует не только стремление к поиску. ("Поиск" медоносов же пчелами - это и есть предзаданная генами рутина их образа жизни!) "Переучивать" их не удается, любопытство - не их добродетель. Свобода - это возможность жить и поступать не только по предписанию (наследуемой программе), действовать не только как все (согласно инстинктам), но и иметь возможность самому искать более эффективный вариант поведения. Предписание (традиция) и свобода также находятся "в тесной взаимосвязи", а местоположение точки перехода одного в другое непрерывно варьирует, сдвигается то в одну, то в другую сторону, (как и грань между постоянной и переменной составляющими видового опыта). Оптимальное местоположение точки перехода, с одной стороны, обеспечивает достаточные темпы прогресса, а с другой - не дает возможности "новатору" стать "белой вороной", которую обязательно заклюют ее же сородичи. Чтобы подчеркнуть динамичность приобретения (изобретения!) нового, можно будет прибегнуть к такой краткой формуле: развитие = традиция + поиск

Кумулятивность развития отнюдь не предполагает, что все параметры каждого нового иерарха должны перестраиваться в равной мере. Напротив. Самые "старые" потому и являются таковыми, что они суть более главные, глубинные, фундаментальные, сущностные (иначе они и не были бы отобранными на предыдущих этапах эволюции и новый иерарх просто не "дотянул" бы до вот этой стадии). Старые лишь слегка корректируются, в то время как новые, т.е. дополняющие, основательно "перевариваются", подгоняются к уже подтвердившим свою значимость для обеспечения жизнеспособности.

Решение вот этой, текущей проблемы с неизбежностью порождает рано или поздно решение еще более широкого круга других, прятавшихся "за спиной" некогда "колючих". От них и ранее "морщились", терпели до поры, до времени, но сегодня и они стали "колкими", "колючими", "горячими". Более того, к их множеству добавляются еще и порождаемые достигнутой высотой организации, которые вообще не имели и в принципе не могли иметь места, если бы ранее не был достигнут вот этот этап развития.

Результаты поиска (т.е. найденное, точнее, изобретенное) оседают на прежде достигнутое и таким образом сами становятся традицией, тенденцией. Развитие становится менее "рыскающим", не столь "шарахающимся" из стороны в сторону, более "солидным", но отнюдь небеспроблемным. И так далее до :..возникновения человека. Естественный отбор некогда основательно "приложил руку" к возникновению живых существ с ЦНС и способствовал совершенствованию их ментальности. Однако этим самым он постепенно и упускал власть над ними. С появлением человека наступает типично "эдипов казус" - сын "убивает" своего отца! Насмерть ли?

Послесловие

Известно суть всего движенья - Мы,
Источник веры и сомненья - Мы,
Круг мироздания - подобен перстню,
Алмаз в том перстне без сомненья - Мы.
(Омар-Хайям)
Считать, что Природа благоговеет к человеку больше, чем к капусте,
Значит - тешить наше воображение забавными представлениями.
(Сирано-де-Бержерак)

Привычка "звучать гордо" у человека неискоренима. Признавая (на словах) механизмы образования новых форм живых организмов, основанные на элементарных факторах эволюции (наследственная изменчивость, борьба за существование и изоляция) для неразумных тварей, человек ни за что не желает применить их и к себе самому. Поставим вопрос так: есть ли разумные, рациональные основания для человека не подчиняться основным эволюционным закономерностям, установленным для каких угодно других биологических видов? Таких оснований нет. Или наша наследственность определяется не нуклеотидными последовательностями ДНК в наших хромосомах? Или на неё не действуют стандартные мутагенные факторы? Или у нас нет (что второстепенно) комбинативной изменчивости? Или в роде человеческом господствует полная панмиксия, а образование родительских пар совершенно случайно? Или мы давным-давно решили все свои сложности во взаимоотношениях со средой обитания (иными словами: борьба за существование сдана на свалку истории)?Ответ на все эти вопросы однозначен и одинаков: нет.

Следовательно: не разумнее ли, не рациональнее ли вместо "гордого звучания" посмотреть на нашу эволюционную судьбу именно с точки зрения общих эволюционных закономерностей? Наиболее нелепо звучат распространенные (поскольку вынесены из средней школы) идеи о неподвластности человека_естественному отбору.. С какой стати? А всего лишь с такой, что мы-де вышли из дикого животного состояния и вошли в социальную фазу своего развития. И, разумеется, тут же перестали быть обыкновеннейшими животными ? Мы разнимся друг от друга по своей наследственности. Это очевидно хотя бы из того обиходного факта, что нет людей, копирующих друг друга во всех подробностях. Даже пресловутые однояйцовые близнецы - не точные копии друг друга. Если их двое, то они чаще являются зеркальными . копиями друг друга. Например, они обычно проявляют склонности один к праворукости, другой - к леворукости. Симметрично друг относительно друга располагаются у них родимые пятна и бородавки. Идентичны у них только ДНК, что, конечно, достаточно много. Много - но не всё.

По данным акад. Н. Дубинина (1986), не менее 1/3 человеческих гамет несёт новые мутации, отсутствующие у породившего эти гаметы организма. Добавим сюда одну генетическую особенность человека, уникальную для нашего биологического вида: 3/4 этих мутаций доминантны . (для сравнения: у дрозофилы - только 6,5 проц. ). Не этим ли объясняется феноменально быстрая эволюция человека? Напомним, что в эволюционных явлениях время измеряется продолжительностью онтогенеза особи, то есть интервалом от её рождения до рождения первого потомства. Человек феноменально поздно достигает полового созревания, причём не только среди приматов, но и вообще среди животных. Сравнимы с нами в этом отношении только крупные акулы и осетровые рыбы, крупные черепахи, крокодилы, среди птиц - крупные врановые и попугаи, а среди млекопитающих - слоны. Для всех этих животных характерна, кстати, и феноменально долгая индивидуальная жизнь. Похоже, что чем позже созревает животное, тем дольше оно и живёт. Если человек современного типа явился на свет около 200 тыс. лет назад, то, приняв продолжительность его онтогенеза в среднем за 18 лет, мы получим число сменивших друг друга поколений чуть большее 11 тысяч. За это время сложились "большие расы" и множество более мелких расовых типов, по большей части достойных статуса подвида, что бы ни говорили сторонники традиционных подходов в зоологической систематике. Если линия отделения человека от высших приматов началась приблизительно 7 млн. лет назад, то, при средней продолжительности онтогенеза, равной 15 годам, за это время прошло менее полумиллиона поколений. И стал на свете новый вид. От обезьяны к человеку - за примерно 467 тыс. поколений!

Для сравнения можно взять скорость эволюции у пыжьяновидных сигов Сибири. Обособление Байкала от верховий Витима, где, вероятно, происходило становление сигов, произошло приблизительно 2,5 млн. лет назад. Сиги (особенно мелкие) созревают за 2 - 3 года. За это время произошло всего лишь становление подвида байкальского сига, что потребовало не менее 800 тыс. поколений. Контраст разителен. Формирование новых видов у животных обычно требует миллионов поколений. Таким образом, человек - своеобразный рекордсмен по темпам своей биологической эволюции, что определяется его уникальной генетической особенностью: необычайно высокой долей доминантных мутаций. Однако, эта же его особенность может послужить и причиной недолгого эволюционного века человечества.

Что будет с нами дальше? Ответ на этот вопрос затруднителен в силу многих причин. Во-первых, человек, безусловно, живёт в "тепличных" условиях, по сравнению с другими животными. Что бы мы ни говорили о подверженности его отбору, могучая медицина (аппаратура для содержания недоношенных младенцев, профилактические прививки, антибиотики и сульфаниламиды) позволяет выживать практически всем. Более того, эти практически все со временем приступают и к размножению, передавая свою ущербную наследственность последующим поколениям, которые лично перед ними ничем не провинились. Разумеется, во многих странах существует законодательная база, ограничивающая или даже совершенно возбраняющая размножение людей, которые несомненно врождённо ущербны: в основном это психически больные (например с синдром Дауна). Но никогда, например, - диабетики. А ведь это тоже носители "генетического груза". Насколько тщательно соблюдаются эти требования - особый вопрос. Во вторых, все попытки законодательно ограничивать размножение людей, кроме чисто рекомендательных (услуги генетических консультаций и прочее), никогда не пользовались популярностью у населения. Правительство И. Ганди в Индии едва не прекратило своё существование после попытки ввести принудительную стерилизацию мужчин после 35 лет в этой чудовищно перенаселённой стране. Аналогичны результаты попыток такого рода и в Китае. Интересно отметить, что при самых благих намерениях стерилизация мужчин бессмысленна, поскольку у человека, как и у любого другого животного, инстинктивно жаждущая потомства самка всегда найдёт дееспособного партнёра. А бездетные женщины, перевалив на четвёртый десяток лет, жаждут потомства безумно и не поддаются никаким разумным увещеваниям. В третьих, человечество уже практиковало создание "элитных" людских пород. Достаточно вспомнить сомнительный опыт античной Спарты, где авторитетная комиссия многоопытных старцев решала жить ли сему новорождённому, или всё же сбросить его с Тарпейской скалы. Каков же был результат? Да, спартанские воины служили моделями античным ваятелям, как лучшие образцы человеческой породы. Да, на всю Элладу славилась красота спартанских дев. А чем кончила Спарта? Её конец был совершенно закономерен: умственная и психическая деградация свободного населения - и военный разгром, учинённый старинными врагами беотийцами. Почему-то великолепные физические данные у человека очень тесно коррелируют с умственной ущербностью (и наоборот). Едва ли поэтому дадут сколько-либо заметный эффект селекция и тщательный подбор родительских пар, исключающие всякую там "свободную любовь". Исчерпывающе описал ситуацию акад. А. Серебровский : "Если мы женим выдающегося мужчину на выдающейся женщине, то оставшийся дурак женится на оставшейся дуре, и неизвестно, кто из них наплодит больше детей". Остаётся лишь добавить: да нет же, именно это хорошо известно. Как правило, у людей недалёких потомство куда изобильнее. Именно они добросовестно исполняют божественный завет: плодятся, размножаются и заселяют землю.

В связи с изложенным нельзя не вспомнить забавные ламаркистские рассуждения (И. А. Ефремов) о людях будущего, которые станут исключительно все физически совершенны, собою хороши и умны неподобно. Стоит лишь создать им истинно человеческие условия существования - и всё в порядке. Ещё смешнее ведущие своё начало от Г. Уэллса рассуждения то о морлоках и элоях, то о поразительно крупноголовых, да притом ещё малоногих и малоруких (да ещё и с длиннейшими, чуткими и подвижными пальцами) наших потомках. Пищеварительная же система у этих потомков сойдёт почти на нет, так как питаться они будут не нашей грубой пищей, недостойной разумного существа, а некими очень питательными таблетками. Как уже сказано, человек не отличается от своих братьев по классу млекопитающих ничем принципиальным, а для образования новых форм (подвидов, видов), как тоже уже отмечалось, необходимо следующее: 1) наследственная изменчивость (это у нас было, есть и будет); 2) борьба за существование (тоже было есть и будет: новые вещества в обиходе, новые патогенные микроорганизмы, угроза голода и прочее, и прочее...); 3) изоляция (да, свободного скрещивания нет и не предвидится). Эти три элементарных фактора эволюции являются спусковым крючком - чего? Совершенно верно, естественного отбора, который является творческой и направляющей силой эволюционного процесса. Но ведь этого мало: нужно, чтобы новая форма была адаптивнее ныне живущей, чтобы она лучше выживала и лучше размножалась. Однако, самой буйной и необузданной фантазии не хватит, чтобы представить себе условия, при которых "уэллсовский" человек будущего станет адаптивнее ныне живущей формы. То же касается морлоков и элоев. Отметим, что кроманьонцы по всем своим физическим статьям превосходили нас, грешных. Их средний рост превышал 185 см, их головной мозг был объёмистее нашего почти на 20 проц. . И это предельно понятно. Ведь нельзя жить "голому человеку на голой земле", если физически он не совершенен, причём совершенен непредставимо по нынешним нашим меркам. Отметим кстати, что известно единственное морфологическое изменение человека за последние 40 тыс. лет - укорочение мизинцев на ногах, что вполне оправдано распространением обуви. Неадаптивные признаки отбор не поддерживает, и они быстро приходят в упадок.

Физическое здоровье людей становятся хуже от поколения к поколению, а причины этого - уже упомянутое преобладание у нас доминантных мутаций и низкая детская смертность, чем наградила нас могучая медицина. Добавим такой новый фактор, как возрастающий пресс физического и химического мутагенеза. Гонады "спрятаны" от действия иммунной системы за иммунологическим барьером, иначе биологическая эволюция стала бы вообще невозможной. А практически все новые, синтетические вещества в нашем обиходе (даже банальный полиэтилен) - пусть слабые, но несомненные мутагены. И радиационный фон неуклонно растёт. Что же впереди - быстрый конец человека как биологического вида? Если бы речь шла о неразумных животных ответ был бы однозначен: да, конец, причём очень быстрый. Однако, человек может найти средства защиты от своего законного будущего. Найдёт ли, а если да, то использует ли - это особые вопросы. Может и не использовать, поскольку современному человеку эти средства показались бы крайне негуманными. Речь идёт о резком сокращении нашей численности. Причём отнюдь не в результате опустошительных войн. Войны особенно в XX веке, неминуемо вели к ухудшению человеческой породы, поскольку выживали в них, по преимуществу, не вполне добропорядочные люди, находящие за счёт людей порядочных "тёплые местечки" в тыловых структурах. Речь о другом. Основные факторы снижения генетического здоровья людей - медицина (ослабление естественного иммунитета), "большая химия" (химический мутагенез) и ядерная техника (мутагенез физический). Если таков корень зла, то зло преодолимо, надо лишь вырвать его корень. Однако, насколько реальна такая процедура? Ведь все нормальные современные люди считают именно эти отрасли хозяйства фундаментом своего безбедного существования. И они правы. Однако, правы только при условии сохранения современной численности человечества.

Существуют различные оценки нашей допустимой численности. Низшая из них - численность человечества после окончания первого экологического кризиса, кризиса "цивилизации великих охотников". По приблизительным оценкам она составила от 5 до 10 млн. чел. О высших оценках говорить, пожалуй, не стоит: они превышают 200 млрд. чел. Для животного таких размеров, каков человек, более правдоподобны низшие оценки. Следовательно, численность должна быть снижена приблизительно в 1000 раз. Это легко достижимо. Если численность популяции остаётся примерно постоянной, из потомства одной самки выживает в среднем 2 экземпляра. При численности потомства на одну семью - один потомок. Численность популяции будет снижаться вдвое на протяжении жизни одного поколения. Даже более чем вдвое, поскольку существует случайная смертность. Примем продолжительность онтогенеза современного человека за 20 лет. Тогда 10 поколений составят всего 200 лет. За это время численность нашего биологического вида может быть уменьшена в 2 510 0, то есть в 1024 раз. Срок ничтожный для эволюционных процессов.

Интересно, что для диких животных такие колебания численности популяции, вида не представляют ничего необычного. Ч. Дарвин был в своё время поражён тем, что в рощах его поместья (Даун) за одну холодную зиму вымирало не менее 2/3 особей зимующих птиц, о чём свидетельствовали его собственные наблюдения. При этом люди считали чудовищной божьей карой, если в самых жестоких европейских эпидемиях бубонной чумы погибала 1/3, причём не от общей численности населения, а всего лишь от числа заболевших, которых, в свою очередь, не бывало более половины обшей численности. Разумеется, невозможно законодательно ограничить численность семьи. Это совершенно необходимо уже сейчас, но это не может быть серьёзно воспринято современными людьми. Народная мудрость гласит, что "пока гром не грянет, мужик не перекрестится", что совершенно справедливо. Сейчас мы можем только ждать, пока люди поймут, что все их экологические беды - следствие тысячекратной перенаселённости планеты. Как только они это поймут, наши природоохранные проблемы будут решены. Сколько придётся ждать этого понимания - особый вопрос. При жизни ныне живущих людей эта нехитрая проблема не будет понята населением Земли.

Нельзя не вспомнить в этой связи идеи И. Шкловского, согласно которым земное человечество одиноко во Вселенной. Эти соображения крайне просты. Вся предыдущая история человечества - история увеличения его энергетической мощи. Несложная (и, пожалуй, излишне прямолинейная) экстраполяция позволяет предвидеть распоряжение мощностями звёздного порядка через несколько тысяч лет. Следует вывод о неизбежности применения таких мощностей для обустройства уже не отдельных планет, а Вселенной в целом для нужд овладевшего ими человечества. Чего не наблюдается. Следовательно (?), делает вывод автор, предсказанного явления нет, потому что нет во Вселенной никого, кроме нас. Вывод, мягко говоря, спорный, поскольку неограниченное расширение своей мощи, своего влияния на Вселенную отнюдь не является единственным направлением развития цивилизации. Таким образом, наше одиночество во Вселенной - легко представимый, но совершенно необязательный вариант. Что же касается нашего собственного эволюционного будущего, то здесь возможен только такой прогноз: в целом оно неутешительно, но шансы на лучшие исходы у нас есть. Шансы, не более того. Используем ли мы их - особый вопрос. Причём пока более вероятным представляется неиспользование этих шансов. Люди должны понять, что именно их высокая численность - причина всех "природоохранных" неприятностей. Без этого понимания любые законодательные меры бессильны.

В заключение хотелось бы отметить следующее. Этот сборник готовили разные по специальности и интересам люди: философ, биолог-зоолог и медицинский биолог. Ситуация оказалась похожей на героев из известной басни Крылова, которые не смогли вывезти воз. Но это не значит, что такая попытка была тщетной. Если для философа (принимает он эту точку зрения осознанно или стихийно) человек - неизбежный результат эволюции, то для биолога - лишь одна из возможных ветвей эволюционного развития (причем для пессимистически настроенной части - тупиковая). Тем не менее, именно философы, начиная с Аристотеля и кончая Ламарком, ставили вопросы, по направлению которых развивалась биология как наука в целом, и именно они заложили фундамент эволюционного учения. Нам представляется, что именно дальнейший синтез философии и эволюционного учения (несмотря на имеющиеся разногласия) будет направлять будущее этих дисциплин. Для философов в целях объективного представления картины мира многое может дать теория естественного отбора Ч.Дарвина и ее современные модификации, для биологов - философское осмысление основных закономерностей жизни (прежде всего с точки зрения теории познания - гносеологии, одного из основных разделов философии). Авторы планируют в перспективе издать вторую часть сборника, посвященную проблемам происхождения жизни и человека.

Литература

  1. Айала Ф. Введение в популяционную и эволюционную генетику. М., 1984.
  2. Берг Л.С. Труды по теории эволюции 1922-1930. Л., 1977.
  3. Бердников В.А. Эволюция и прогресс. М., 1991.
  4. Вавилов Н.И. Закон гомологических рядов в наследственной изменчивости. Л., 1987.
  5. Вернадский В.И. Биосфера. М., 1967.
  6. Вяткин Ю.С. Естественный отбор и биогеоценоз, Рукопись., 1974
  7. Вяткин Ю.С. Азы философии, Барнаул, 2004.
  8. Грант В. Эволюция организмов. М.,1980.
  9. Грант В. Эволюционный процесс: критический обзор эволюционной теории. М., 1991.
  10. Дарвин Ч. Соч. Т. 1 - 9 - М. -Л., 1928 - 1959.
  11. Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора. М.:Л.., 1935.
  12. Дарвин Ч. Изменение животных и растений в домашнем состоянии. М.:Л.,1941.
  13. Иорданский Н.Н. Эволюция жизни. М., 2001.
  14. Кимура М. Молекулярная эволюция: теория нейтральности. М., 1985.
  15. Майр Э. Методы и принципы зоологической систематики. М., 1956.
  16. Майр Э. Популяции, виды и эволюция. М., 1974.
  17. Медников Б.М. Дарвинизм в ХХ веке. М.,1976.
  18. Мина М.В. Микроэволюция рыб. М., 1986.
  19. На пути к теоретической биологии. М., "Мир"., 1970 (Это перевод первого тома: Towards a Theoretical Biology, 1. Prolegomena., Birmingham., 1968. Было проведено еще три конференции, отчеты о них на английсуом языке были изданы в 1969 - 1972 гг.)
  20. Оно С. Генетические механизмы прогрессивной эволюции. М., 1973.
  21. Ригер Р., Михаэлис А. Генетический и цитогенетический словарь. М., 1967.
  22. Северцов А.С. Направленность эволюции. М., 1990.
  23. Тимофеев- Ресовский Н.В., Воронцов Н.Н., Яблоков А.В. Краткий очерк теории эволюции. М., 1977.
  24. Филипченко Ю.А. Изменчивость и методы ее изучения. М.:Л., 1927.
  25. Харрисон Дж. Биология человека, М., "Прогресс", 1979.
  26. Шварц С.С. Эволюционная экология животных, Свердловск., 1969.
  27. Шварц С.С. Экологические закономерности эволюции. М., Наука, 1980.
  28. Шмальгаузен И.И. Проблемы дарвинизма. Л. "Наука", 1969.
  29. Четвериков С.С. О некоторых моментах эволюционного процесса с точки зрения современной генетики // Классики современной генетики. М.;Л,1968.
  30. Эрман Л., Парсонс П., Генетика поведения и эволюция, М., "Мир", 1984.
  31. Эфроимсон В.П. Генетика этики и эстетики. С.-Пбг. "Талисман", 1995.
  32. Яблоков А.В., Юсуфов А.Г. Эволюционное учение (Дарвинизм). М., 1999.
  33. Huxley J. Evolution: The Modern Synthesis. London. 1965.
  34. Langlet O. Revising some terms of infra-specific differentiation // Hereditas, 1971, V.68.
  35. Sokal R.R., Sheath H.A. Principles of numeral taxonomy. San Francisco, 1963.

К началу страницы